В ту ночь не одни Ольговичи вели долгий разговор. Было о чём потолковать и Василию Бору с юным Ивором.

Расположились воевода с отроком в небольшой веже на кошмах. Кожухов не снимали, было довольно-таки холодно, хоть и щедро обогревалось внутреннее пространство вежи дровами, а стенки войлочные были изнутри обшиты шкурами.

Людомиру поместили в маленьком походном возке рядом с вежей. Покой недавней полонянки охраняли двое гридней[58]– киевлян. Василий строго-настрого приказал им не смыкать очей. Мучили опытного воеводу подозрения. Ими и решил он поделиться с Ивором.

…Глядя в юное лицо отрока, воевода спросил:

– Как думаешь с ентой девкой быть? Натешишься и отпустишь? Али в холопки её?

– Да ты что, воевода?! – Молодой отрок сразу встрепенулся, в глазах его сверкнуло недоумение. – Что ж я её, сильничать буду? И потом… Какая она холопка? Свободная она!

– Стало быть, отпустишь?

– Ну, вопрошу. Захощет с нами… со мною остаться, пущай. Но силою брать не стану и в холопки не обращу, коли не захощет.

– Да ты, погляжу я, влюбился в сию девицу, что ли? Ох, молодо-зелено! – Василий Бор беззлобно рассмеялся. – Вот что тебе скажу, отроче. Девка сия Людомира, конечно, пригожая, красовитая, но из простых она вроде. А стало быть, тебе не ровня. Полюбоваться с ею – енто одно, а всерьёз чтоб… Нет, Дмитрич! Да и она то разумеет. Вишь, как сразу отгородилась… Баит, отпусти меня с миром, к своим я уйду.

Лицо Ивора насупилось, он вздохнул и погрустнел, затем вдруг резко вскинул голову и промолвил:

– А вот не пущу я её никуда! Пропадёт в лесах ентих! Али сызнова к татям каким в полон угодит! Моя она! Люба мне! Захочу – и женюсь! А что?!

– Ты яко младень мыслишь! – довольно резко перебил его воевода. – Мало красивых, что ли, окрест? И покраше есть, и поумнее, чай, и познатнее! Ты вот в Киеве подольше побывай. Там что ни баба, то и цветок! А ты всё: люба да люба! Сказал уже. И потом, что отец твой, мать подумают? Уже, верно, сыскали тебе невесту какую добрую, покуда мы зиму в Залесье пропадали. Да и… – Воевода прикусил уста, помолчал немного и добавил: – Говорить тебе сперва не хотел, но… подозрительна сия девица…

– Чем же? – В голосе Ивора звучали нотки вызова.

– На длани её погляди. У тех, кои полы в горницах моют да бельё в реке полощут, руки грубые, а у сей – нежные. На что угодно поспорю – ни единого разу она тряпку с веником в дланях не держала. Вот приедем в Дебрянск, тотчас сыск учиню, велю прознать, что это за чудо к нам попало. И кольчужка сия короткая. Вроде как ей бы в самую пору. Может, оно и не так, ясное дело, да токмо… Сомненья меня, отроче, гложут. Не доверяй девке сей, что б она тебе ни болтала.

Ивор ничего не ответил. Смотрел он на пламя очага, думал, что в самом деле воевода во многом прав. Молод довольно ещё Василий Бор, всего годов тридцать пять ему, а многое на своём веку уже повидал: и на половцев хаживал, и в Херсонес[59], и даже в Царьград ездил, и в далёкой стране обезов[60] бывал. Поносило дружинника по белу свету, и просто так болтать он не станет. Василию Бору Ивор доверял всецело, а вот Людомира, воистину, стала казаться ему после слов воеводы странной. Хоть и очарован был парень красотой сей девицы, хоть и защитил её от Глеба Ольговича, но головы не терял. Знал: с людьми надо быть осторожным. Этому учила его мать, о том всегда говорил отец, это и сам отрок постиг, уже будучи в княжеской дружине.

И всё-таки Людомире хотелось верить. Вспоминая, как доверчиво прижималась она к нему во время скачки по лесу, готов он был в любой миг встать на её защиту и полагал, что не зря так поступит. А впрочем, он её почти не знает. Поистине, прав Василий Бор.

С трудом отвлёкшись от сомнений и дум, юноша лёг на кошмы, укрылся сверху овчинным тулупом и погрузился в сон.

Василий Бор глянул на него со снисходительной улыбкой.

«Парень неглупый. Разберётся, что к чему», – подумал он, устраиваясь поближе к очагу.