В стан Ольговичей зачастили скорые гонцы. Передавали вести от братьев родных и двухродных, от бояр ближних, от доброхотов из соседних княжеств. Ко всему этому Ивор привык и не удивлялся. Понимал он одно: старается Всеволод-Кирилл находиться в курсе всех событий, какие происходили в Русской земле. Также понимал, что у этого князя с почти всегда спокойным лицом и плутоватым взглядом дальние, большие намерения. И ещё – что в далекоидущих планах старшего Ольговича отведена ему, Ивору, немалая роль.

Стоял сентябрь. В лесах желтели берёзы, отливали багрянцем осины. Было красиво, воздух напоён был свежестью, становился прохладным, иной раз тучи находили, поливали дожди.

Очередной гонец на запалённом коне прискакал ночью, с трудом сполз с седла; шатаясь от усталости, ввалился в шатёр Ольговичей. Вскоре княжеский гридень позвал Ивора и Петра Ильина к Всеволоду-Кириллу.

В шатре было тепло, горел очаг, на походных стольцах перед иконами светили лампады.

Всеволод-Кирилл, хмуря чело, объявил устроившимся на кошмах Ивору с Петром:

– Получил весть из Киева. В порубе помер князь Глеб Всеславич. Мне надо езжать в стольный. Тебя, Пётр, оставляю здесь за старшего. Доведите дорогу до берегов Оки. Скоро зима, холода настанут. Будущим летом, Бог даст, продолжим дело наше. Да, и брата Святослава с собою возьму. Поутру с малой дружиной отъеду.

Отправился Всеволод-Кирилл по уже проторённому шляху на юг, древоделы же и отроки продолжили строительные работы.

В самую глушь лесную забрались они спустя пару дней. Ни жилья человечьего не было вблизи, ни даже тропинок лесных. Только реки узкие и мелкие преграждали пути да болота топкие, кои приходилось обходить или мостить чрез них гати.

Иногда встречались им на пути высокие столбы, явно установленные людьми, а на них наверху подвешены были большие котлы или горшки с закрытыми крышками.

– Тут вятичи своих покойников хоронят, – объяснил Пётр Ильин. – Тела сжигают, а пепел в сосуды сии помещают и вешают на столбах. Таков поганский их обычай. Полтораста лет, почитай, как Русь крещена, а сии Христа не приемлют.

– Раз тут покойники, стало быть, и сёла их должны недалече быть, – промолвил, опасливо оглядываясь по сторонам, Ивор.

Пётр Ильин пожал в ответ плечами.

…Из густого ельника посыпались внезапно калёные стрелы. Пётр приказал всем ратникам немедленно спешиться и прикрыться щитами. Стрела со звоном ударила в умбон[158] щита Ивора, ещё одна запела, задребезжала, пробив кожаную обшивку и вонзившись в дерево ближе к краю щита. Заржал раненый конь, зазвенело вырванное из ножен оружие. Бросились дружинники в чащу, откуда летели стрелы. Выскочили на них некие в звериных шкурах, с добрыми мечами в руках. На некоторых были и булатные доспехи. Закипел в лесу яростный смертный бой.

Исполин в дощатой брони, с лицом, закрытым страшной волчьей мордой – личиной, оборуженный огромным двуручным мечом, бросился на Ильина. Отразил удалой сотник его удар, аж искры посыпались от скрещённого железа. Но исполин наступал, Ивору казалось, что аж рычал он от злобы, размахивая богатырским своим оружием.

Тем временем нападавшие, получив резкий отпор, стали поддаваться, отступать, рассыпаться розно, скрываться в чаще леса. Нескольких обезоружили, похватали, повязали, только великан в волчьей личине всё бился с Петром Ильиным. Ивор бросился на помощь сотнику, но Ильин остановил его, крикнув зычным голосом:

– Стой! Сам с сим управлюсь!

И вот уже рухнул от удара меча северянина исполин наземь. Как и нанёс сей молниеносный удар Пётр, Ивор не понял. Видно, смолоду постиг он добре воинскую науку.

Сорвал с лица супротивника сотник личину. Уставились на северянина серые волчьи глаза, рот перекосило от злобы, хриплую ругань изрыгали уста, светловолосая борода была всклокочена, по лицу струйками текла кровь.

Гридни стащили с исполина покорёженный шелом с подшлемником.

– Ранен в грудь и в голову. Здорово ты его зацепил! – осмотрев пленного, заявил походный лекарь. – Но, думаю, оклемается. Вон экий огромадный!

Меж тем Пётр Ильин стал вопрошать:

– Как тя звать? Почто вы на нас напали?

Молчал великан, лишь хрипел да косил злобно глазами по сторонам. Тогда стали дружинники вопрошать других пленников. Было их всего пять человек, стольких же во время боя потеряли ратные. Одного древодела убило стрелой, также двое отроков обрели смерть свою от вражьих стрел, ещё двое полегли во время схватки. Убитых нападавших лесовиков было намного больше.

Один из пленных ответил:

– Вятичи мы, из-под Шеренска. Жили мирно, охотой, ловлей рыбной промышляли. Своим богам поклонялись. Дани платили, возили в Дебрянск да в Корачев шкурки звериные. Пришёл сей, – указал он на исполина. – И с им людей оружных много. Сказал, будто идут на нас ратные, хотят дома пожечь и всех нас в рабство увести. Ну, мы оборужились, пошли тропами лесными, на вас и наскочили.

– Кто таковую глупость выдумал – домы жечь! – рявкнул Пётр Ильин, с ненавистью глянув на недавнего супротивника своего. – Не ты ли Волк еси, о коем добрые люди мне сказывали?! Грабишь купцов, хватаешь людей и в рабы их продаёшь?! Скольких ты и людишки твои жизни лишили?! Верно, не один десяток.

Великан злобно огрызнулся:

– Да пошёл ты, прихвостень княжеский! Нечего вам, северским, в наших лесах делать! Моя б воля, всех бы вас передушил, яко курей!

–Вот как, стало быть, враже! Ну что ж. Где село то? Далеко отсель?– обратился снова Ильин к вятичу.– Мы – не тати, не душегубы! Дорогу мы прямоезжую прокладываем чрез чащи и дреги[159] ваши. Чтоб любой человек мог без опаски из Залесья в Киев и в Чернигов ездить. И чтоб вот сия погань здесь не шастала и зло не творила! – Он качнул головой в сторону Волка.

– Вёрст семь будет, – отвечал ему пленный вятич.

– Ну, тогда веди нас туда. Да не вздумай обмануть. Ибо для всякого переветника меч острый у нас завсегда найдётся.

…После, уединившись с Ивором в походном шатре, Пётр Ильин сказал:

–Волка сего казнить надобно. Конечно, лучше б отвезти его на княж суд, да, боюсь, не довезём. Хлопотно вельми. Много тут окрест его дружков обретается. Попытаются освободить сего зверя. Да и что княжой суд? Виру[160] с его – дак не взыскать. Да и неведомо, сколь он княжьих мужей, купцов проезжих да простых общинников сгубил. В общем, скажу тако: собаке – собачья смерть!

– Но, опять-таки, что ж мы без князя-то решаем? – засомневался Ивор.

– Князя ждать долго, да и, думаю, любой князь нас токмо похвалит.

Вроде убедительно говорил Пётр Ильин. Ивор в конце концов с ним согласился. Вызвал сотник двоих гридней, вместе с ними отвёл вырывающегося Волка в сторону от лагеря, возгласил грозно:

– За все дела свои лихие, враже, расплата ныне тебе пришла!

Просвистел в воздухе богатырский меч, слетела с плеч голова разбойничья.

Вытерев оружие о траву и вложив его в ножны, повернул Пётр Ильин стопы назад в лагерь. Муторно было у удалого сотника на душе, но иного выхода он не видел. Получил лютый тать награду за прежние свои делишки.

Продолжили они путь и в скором времени достигли крутых берегов речки Шерены. Показалось впереди село, по всему видать, то самое, о котором говорили вятичи.

– Леса да овраги окрест. Да поля малые, – оглядевшись, промолвил Пётр Ильин. – Видно, хлеб сеют, не токмо охотой живут здесь. Вон, видишь, Ивор, одно поле, на нём кое-где ещё рожь колосится, в других местах урожай уже собран. А вон то поле, возле леса, на нём уже молодые дерева растут. Называют такое поле лядиной. Вырубили некогда тут лес, пожгли; на золе, на пепле несколько лет добрые урожаи имели. Ну а когда хуже стали тут рожь да овёс расти, перешли на новый участок, прежний же оставили. Пройдёт года два-три, подрастёт на сей лядине молодь, тогда снова вырубят, пожгут, снова будет она урожай давать. А вон на том поле репа растёт, тамо вон лук, капуста, горох. Что ж, небедно сии вятичи живут.

– Зато вижу я, друже, ни единой церквушки в ентом селе нету, – отмолвил Ивор.

– И верно, – поддержал его один из ратных.

–Да, упрямые они, сии вятичи,– вздохнул Пётр Ильин.– Не приемлют покуда крещение святое. Хотя нынче уже начинают наши попы да монахи крестить некоторые сёла, но по большей части на рубежах полуденных[161]. До таких же глухих мест редко добираются. Вот думаю следующим летом иереев с собою привести. Негоже Перунам[162] да Стрибогам[163] кланяться!

Заночевали древоделы и ратники на окраине села. С местным людом общались мало, да и некогда особо было – спешили они исполнить княжье повеление и добраться до берегов Оки.

Меж тем холодало, по утрам ледок сковывал лужицы, на лугах иней покрывал травы. Ночи стояли холодные, путники кутались в кожухи, согревались у костров.

В один из вечеров, когда на западе горела ярким багрянцем заря, лёгкий ветерок обдувал лица, а воздух был свеж и прозрачен, явилась к их костру, выбрела откуда-то из чащи леса некая жёнка в долгой тёплой свите, с золотистыми волосами, перехваченными медным обручем. Глянув на неё, Ивор оторопел от неожиданности. Из тысяч лиц узнал бы он давнюю свою знакомицу.

– Людомира?! – прошептали словно бы сами собой уста.

Девушка, по всему видать, тоже никак не ожидала его встретить.

– Опять ты?! – услыхал Ивор её полный удивления голос.

– Я. Ты как тут?

Людомира расположилась рядом с ним у костра, оглядела собравшихся окрест ратников во главе с Петром, затем снова вопросительно глянула на Ивора, словно раздумывая, можно ли ей здесь откровенно говорить.

Наконец стала сказывать негромко:

– Некуда мне больше идти, отроче. Родных никого не осталось. Раньше, да, ходила в набеги лихие, татьбою промышляла вместе с братом и иными родичами. Потом… надоело енто… не по-людски то как-то… на беззащитный люд нападать, грабить, мстить кому-то там невестимо за что. Ушла, нанялась в Друцк, в дружину. Копьём, да и мечом, и луком добре владею. А тамо вы налетели, город захватили, пожгли. Воротилась я к брату, да не по душе мне была татьба. Ушла сызнова.

– А брат твой… – начал было Ивор.

– Волком его звали, – перебила его Людомира. – Лихой был, злой, много народу сгубил. Нынче, слыхала я, погиб он. Что ж, иного и ожидать трудно было. Я… Я в полон пришла сдаться. К тебе, сотник, пришла, – повернулась она к Ильину. – Ты, слыхала я, здесь старший.

– Да какая ты полонянка! – вступил в разговор Пётр Ильин. – И что мне с тобою деять? Пришла, что ж, оставайся. Мы вот до Оки дойдём нынче – да назад, на полдень воротимся, в Чернигов, в Киев. Коли хочешь, поезжай с нами.

Девица промолчала. Довольно долго царило вокруг костра напряжённое безмолвие. Пётр Ильин поманил к себе перстом Ивора, они отошли в сторону и устроились меж дерев на поваленном стволе.

– Ты её раньше знал. Что, воистину разбойница?

– Бают тако. Сперва я её спас от поругания, потом она меня от смерти в Друцке уберегла.

Молодой боярин в подробностях рассказал старшему товарищу о прежних своих встречах с Людомирой.

– И как думаешь с ею быть? – спросил сотник.

Ивор в растерянности пожал плечами.

– Вот что я думаю. На Северянщину коли мы её привезём, узнают её многие, лихо сотворить могут. Потому… – Пётр почесал в затылке. – Что, если дадим ей коня да в Залесье отправим, в Суздаль. Я грамотку напишу на бересте знакомому купцу одному, чтоб принял её на первых порах. Понимаешь, там, в тех землях, много разного люда ныне селится, никто и не спросит, откудова пришла да кем была. Губить же девку не хощется. Может, воистину кается она.

– Может… – тихо пробормотал Ивор.

Не верил он до конца в искренность девушки, но всё же решил, что, наверное, Пётр прав.

Они вернулись к костру.

Людомира меж тем рассказывала:

– Четыре лета назад была я в Вышгороде, когда там мощи святых князей перевозили. Столь много людей было, и все молились, все радовались и Христа славили. Я сего понять не могла, а теперь, кажется, стала понимать. Он, ваш Бог, добрый, Он полон светлой любви. Он, ну яко солнце, что ли. Не могу словами передать.

– И ты крестилась? – спросил кто-то из дружинников.

– Нет, но хотела бы. Знаю, что жила неправедно, что заслуживаю кары, а может, и смерти. И что теперь делать, как быть, не ведаю.

– Ступай-ка ты, девица, к нам в шатёр. Есть о чём потолковать, – позвал её Пётр Ильин.

В шатре, при более ярком свете, казалась Ивору Людомира ещё прекрасней, чем раньше.

Золотились перехваченные медным обручем густые волосы, распущенные по языческому обычаю, щёки слегка разрумянились на холоде, розовели нежные уста, серые глаза обрамляли густые ресницы, тонкие стрелки бровей были насурьмлены и ещё сильней подчёркивали её красоту.

– Поезжала бы ты в Залесье, – предложил девице Пётр Ильин. – В Суздале сыщешь купца Ивана Олексича. Я ему грамотку на бересте черкну, отдашь. Поможет он тебе куда пристроиться. Ты что делать умеешь, кроме как ратоборствовать?

– Вышивать умею, ложки делать из древа. Ну и яства разноличные готовила не раз.

– Ну дак не пропадёшь тогда. Сама разумеешь, здесь или на Черниговщине тебя признать могут, в Залесье же навряд ли. Да и народу там разного много. Есть и такие, кто из кабалы долговой бежал. Места много, край вольный.

– Прав ты, сотник. Тако, верно, и содею, коли отпустите вы меня.

– Мы тебе и коня дадим.

– Мне путь до Суздаля ведом. Чрез Лобынцевск да Москов. Думаю, доберусь.

– А не страшно будет чрез чащи пробираться да чрез болота? – вступил в разговор молчавший доселе Ивор.

Людомира презрительно фыркнула.

– Да мне все стёжки-дорожки здешние ведомы. Не боись, отроче. А вот за коня спасибо. Вельми рада буду.

…Рано утром проводил Ивор Людомиру в путь. Сказал перед расставаньем честно:

– Врать не стану. Вельми по нраву ты мне, девица. С той самой поры, как уберёг тебя от Глеба Ольговича, забыть тя не могу. Да токмо, ведаю, разные мы с тобою. Я – воеводский сын, место моё – в палатах на совете княжеском, в походе ратном да в пути посольском дальнем. Не для тебя моя стезя. Иная ты. Не знаю, правду ли глаголила тамо, у костра, но думаю, не обманывала, как в прошлый раз. Потому… удачи тебе.

– И тебе. Чтоб жена у тебя была красивая и добрая, и дети чтоб пошли. И князья бы жаловали.

– Ну, прощаться будем. Верно, не свидимся более. Хотя одному Богу то ведомо.

– Что ж, прощай!

Лихо вскочила Людомира на коня, погнала его рысью вдоль крутого берега Шерены.

– Ты покрестись! Непременно! – спохватившись, крикнул ей вослед Ивор.

– Хорошо! – прозвенел в воздухе, как прощальное эхо, звонкий тонкий голос.

Скрылась девица посреди леса. Ивор, обронив скупую слезу, воротился в стан.