Воевода Дмитр Иворович окончил свой земной путь ранней весной, когда журчали весело ручьи на улицах, а буйные реки, освобождаясь ото льда, бурлили на крутых перекатах.

Умер старый сподвижник Мономаха тихо, утром, соборовавшись и приуготовившись к уходу в иной мир. Сыну перед тем успел молвить, чтоб не рыдал понапрасну, а понимал, что всё в руце Божией, что так и должно быть, иного не дано. Всему на сей грешной земле приходит свой срок.

Долго сидел в молчании Ивор у изголовья умершего. Вспоминал, как подсаживал его отец на коня, как учил владеть мечом, как выезжали они на охоту в приднепровских пущах. Помнил отрок и давешний их разговор прошлой осенью.

Слёз не было, была одна тягостная, до надрыва, скорбь. В углу тихо рыдала мать, за дверями покоя слышались всхлипывания сестёр.

Приходили проститься с воеводой его боевые товарищи, все в траурных чёрных мятелиях[149]. Вот Василий Бор кусает уста, едва не плачет, вот молодой сотский Адриан Почаин с тяжким вздохом опускает голову, вот воевода Козарин, старый соратник Дмитра, хмурит высокое чело. Разные подходят люди, знакомые и незнакомые, были такие, о коих Ивор и не ведал никогда. Вот один пожилой дружинник с глубокими шрамами на лице, не сдерживая слёз, говорит:

–Мы с воеводой Дмитром вместях на поганых хаживали, а на Суле пятнадцать лет тому Воинь[150] обороняли!

Об этих давних событиях ничего не знал Ивор, а вопрошать старика было не ко времени. Одно понимал: оставил по себе отец добрую память, и настолько хорошо помнили его люди, что даже спустя много лет скорбят, плачут навзрыд, не стесняясь слёз.

«Тако и жить надобно. Чтоб помнили словом добрым через десятилетия», – подумалось отроку.

Тело Дмитра уложили на запряжённые волами сани и повезли в Киев. Там надлежало схоронить его в ограде Андреевского монастыря. В монастырь сей покойный незадолго до кончины внёс богатый вклад.

Уже в стольном, когда отпевали усопшего в главном соборном храме монастыря, пришёл проститься со своим соратником князь Владимир Мономах. Стоял с непокрытой головой, молчаливый, сумрачный, весь погружённый в свои собственные мысли и воспоминания.

Вот Дмитр ещё совсем молодым юнцом вместе со старшими товарищами уходит в дозор под Сутейском, а после приносит известия о местонахождении польского войска и о двухродной сестре Мономаха Вышеславе, благодаря которой они тогда и замирились с ляхами. Вот жаркие сечи в земле чехов, ранение Дмитра в плечо, а вот он, посланный отцом Мономаха в стан русского воинства, приносит князю весть о кончине дядьки Святослава и отмене зимнего похода на Херсонес.

А вот злая сеча с половцами на берегах Молочной, вот стяг с архангелом Михаилом над воинством, и победа, и воевода Дмитр вместе с другими на пиру в Переяславле.

Давно гремели те пиры и битвы, другое наступило время, но по-прежнему то и дело приходится старому князю брать меч в руки. И как бы теперь пригодились ему ратное умение и мудрая мысль воеводы Дмитра! Но неостановим бег времени. Уходят былые соратники, на смену им идут молодые, исполненные честолюбивых надежд и помыслов.

Не сразу, но с некоторой досадой отметил Ивор, что среди провожающих отца в последний путь нет ни князя Ярополка, ни его ближников – Ольбега и Фомы Ратиборича и многих иных переяславцев. Тысяцкий Станислав, тот явился, постоял немного у гроба, но вскоре смешался с толпой у входа в собор. Зато, к немалому удивлению Ивора, возник вдруг перед ним Всеволод-Кирилл, высокий, полный, в чёрной мятелии, промолвил глухо:

– Скорбим с тобою вместе, отроче. Набольшим воеводою был твой отец.

Отошёл в сторону со свечой в руке, встал за спиной Мономаха, беззвучно зашептал молитву.

…После, когда на киевском дворе покойного состоялся, по обычаю, поминальный пир, нашёл старший Ольгович мгновение, подошёл к Ивору, молвил ободряюще:

– Разумею, тяжко оно. Но ты не кручинься излиха. У меня вот тоже в прошлое лето родитель почил в Бозе. Что поделать…Так жизнь устроена.

Потом внезапно, оглядевшись, добавил:

– Сестрёнки две у тебя, Ивор. Малы ещё, конечно, но можно бы и о женихах подумать. О том после у нас толковня будет.

Сказал это Всеволод-Кирилл и тотчас оставил Ивора, отодвинулся вглубь собора, словно отодвигая и от себя, и от сына умершего воеводы неуместные покуда слова свои.

«Вот почему Всеволод-Кирилл, хоть отца почти и не знал, а пришёл проститься, а Ярополк, с которым отец вместе супротив половцев многажды бился и даже в сторожу на Молочной ходил, не приехал? И Ратиборичи?»

На вопрос такой ответа Ивор не находил.

Не знал он, какой разговор состоялся у Всеволода-Кирилла с младшими братьями, когда проведали в Новгороде-Северском о кончине Дмитра.

– Вы поймите, – убеждал Всеволод-Кирилл собравшихся в горнице Игоря, Глеба и младшего, одиннадцатилетнего Святослава. – Воевода Дмитр Иворович, у него под Киевом да под Переяславлем немало сёл, деревень, кои Мономах ему за верную службу отдал. Он – один из самых богатых на Киевщине! И такие, как он, в будущем нам немало пользы принести могут, если… если мы их на свою сторону перетянем.

– За себя токмо говори! – грубо перебил старшего брата Глеб. – Я сего Мономахова прихвостня в гроб класть и молитву над им честь не стану!

– Вот тогда далее Стародуба ничего ты до скончания дней своих не увидишь! – зло отрезал Всеволод-Кирилл. – Я же выше шагнуть намерен! И такие, как Ивор, мне в том помогут!

– Отец наш… – начал было возражать Игорь, но Всеволод-Кирилл оборвал его:

– Отец наш в другое время жил! И то помирился он с Мономахом и все волости дедовы вместе с братьями получил. Съезд княжеский в Любече так постановил.

– Что ж, иди, кланяйся Мономаху и сынам его в ноги! – возмутился опять Глеб. – Токмо вопрошу: доколе тако будет?! Сколько нам ещё унижений терпеть?!

– Воеводы Дмитра нет, и Мономах не вечен, – тихо, оглядываясь по сторонам, промолвил Всеволод-Кирилл. – Не станет его…

Он не договорил и пристально оглядел всех троих братьев.

– Будем ждать, когда передерутся промеж собой сыновья его, – добавил он. – Заметил я: те, которые от второй жены, – Юрий, Роман, Андрей – не особо Ярополка жалуют. Один Мстислав – он сильный, волевой, верно, в отца пошёл. Остальные же – не таковы. Опять же, у Мстислава уже сыны взрослые – вот с ними надобно нам… Ну, подружиться, что ли. Думаю, будущая жена моя в том поможет. А там… столкнуть бы их между собою. Это в будущем. А пока что… В Киеве, в Переяславле, в Чернигове людей надо нам среди боярской верхушки верных иметь. О том нынче уже думать надобно.

– Гляжу, далёкие у тя замыслы, братец, – ухмыльнулся Игорь. – А нам вот со Святославом какое место ты в них отвёл?

– Вас не обижу, – отозвался Всеволод-Кирилл. – Об одном прошу: наперёд не лезьте. Глупостей не натворите, не испортите дела.

– Ишь ты, умник какой! – злобно огрызнулся Глеб. – Верно Игорёха вопросил. Под себя ты всё гребёшь, Кир, мы же в помыслах твоих на задворках! Так вот ведай: не поедем мы ко Дмитру твому! Гордость имеем!

Лишь пожал в ответ плечами Всеволод-Кирилл:

«Без вас, дураков, как ни то обойдусь! Коли разумом Господь обделил, так что поделаешь!»

В отличие от Игоря и Глеба, вдова Олега затею Всеволода-Кирилла поддержала. На похороны воеводы старший Ольгович явился вместе с мачехой и Святославом. Не укрылось от Всеволода-Кирилла отсутствие Ярополка и его приближённых, чему он в душе немало обрадовался.

После тризны он обратился к мачехе:

– Видела, две дочери у воеводы Дмитра остались. Надо будет женихов достойных для них подыскать. Из бояр черниговских или северских.

Сметливая половчанка всё поняла и согласно кивнула. Зазвенело на шее у неё медное монисто.

…Уже под конец поминального пира появился в горнице Дмитровых хором некий худощавый высокий человек в монашеской рясе, с деревянным посохом в руке. Отбросил решительным жестом с головы куколь[151], обнажив седую голову, упал на колени перед образами, зашептал молитву. Было что-то в чертах этого монаха знакомое, напоминал он Ивору что-то полузабытое на заре жизни. Мать, Ольга, внезапно всплеснула руками и воскликнула:

– Господи, Авраамка! Ты, что ли?!

– Он самый, Олюшка, – с тяжёлым вздохом отозвался инок.

Ольга повернулась к сыну и дочерям:

– Давний друг отца вашего, Авраамка, списатель книжный. Вместях у угров жили, королю Коломану службу правили. Отец наш воротился на Русь, а Авраамка у короля остался. Посольство правил, в разные страны ездил.

Вспомнил Ивор не раз слышанные рассказы отцовы о своём друге. Вымученно улыбнулся он и поприветствовал старого приятеля усопшего.

Ольга меж тем принялась расспрашивать Авраамку:

– Как же ты тут очутился? Давно о тебе весточки не было.

– Да как, – заговорил монах, шамкая беззубым ртом. – Служил сперва крулю Коломану, а как он помер в прошлое лето, не нужен стал. Дом свой продал, супружницу свою, бывшую княгиню, схоронил, да и подался в монахи. В обители на Болдиных горах в Чернигове постриг принял. Извини, Олюшка, не всегда скоро в монастырь вести приходят. Вот и припоздал аз на похороны.

Снова вздохнул тяжко Авраамка, опустил голову. Слезинка покатилась по небритой щеке, скрылась в седой долгой бороде.

Побывал Авраамка у гроба воеводы, постоял, скорбно потупившись и вспоминая прошлое, а после, как ни уговаривал его Ивор довезти до монастыря, ушёл из Киева пешком, забросив за плечи перемётную суму с нехитрым скарбом.

Шёл прямо, уверенно, опираясь на посох и глядя вперёд.

«У каждого – своя стезя», – думал Ивор, взирая ему вслед.

Ещё одна страница жизни его была перевёрнута. В будущем ожидали вчерашнего отрока новые дела и новые встречи.