Челядинка княгини Христины, немолодая седатая свейка, ближе к вечеру постучалась в покои к Ольговичам.

–Моя госпожа, Христина Ингесдоттер[145], желает видеть тебя, конунг Фсифлат, – коверкая слова, прохрипела она. – Я провожу.

Взяв в руку свечу, свейка прошла через возвышенные сени на женскую половину хором. Здесь было множество небольших камор, переходов, поворотов.

– Яко лабиринт Минотавров, – обронил Всеволод-Кирилл, послушно шагая за свейкой.

Челядинка тихонько хихикнула, криво усмехнулась, но тотчас лицо её приняло прежнее строгое выражение.

Они поднялись вверх по лестнице и очутились в просторной палате, щедро освещённой хоросами[146] на потолке и толстыми свечами в дорогих узорчатых подсвечниках на столе и на стенах.

В помещении жарко топили печи, тем не менее княгиня Христина сидела на высоком стольце в тёплой собольей шубе. И без того полная, казалась она в таком одеянии ещё толще.

В браке с Мстиславом родила Христина четверых сыновей и шесть дочерей. Старший сын, Всеволод-Гавриил, занял теперь отцово место в Новгороде. Второму, Изяславу, уже исполнилось четырнадцать лет, скоро, верно, и ему дадут стол отец и дед. Младшие, Святополк и Ростислав, совсем ещё дети.

Две дочери у Христины давно замужем. Мальфрида – за норвежским конунгом, Рогнеда – за волынским князем Ярославом Святополчичем. Самых младших дочерей, Евпраксию и Ксению, Христина с собой в Переяславль не взяла, оставила их в Белгороде на попечении мамок и нянек. Ещё две дочери – Ингеборг и Агафья – стояли сейчас возле матери в палате. Облачены они были в платья из дорогой восточной тафты. Волосы княжон были заплетены в косы, головы стягивали серебряные обручи.

Сейчас Всеволод-Кирилл смог как следует рассмотреть обеих девочек.

Агафья, хоть и младше была почти на три года сестры, выглядела старше, была выше ростом. Ингеборг, приземистая, полноватая, более походила на отца, хотя волосы и глаза у неё были светлыми, в отличие от Мстислава.

Агафья же, видно, ростом выдалась в мать. Правда, в чертах лица её проглядывало некоторое сходство и с Мстиславом, и с Мономахом. Глаза Агафья имела большие, серые, волосы светлые, как у сестры и у матери, стан тонкий.

Носы у обеих княжон были тонкие и прямые, тогда как у Христины нос был широк и сильно вздёрнут.

Всё это успел углядеть Всеволод-Кирилл до того мгновения, как княгиня Христина пригласила его сесть на лавку и заговорила:

– Позвала тебя сюда, мой будущий зять, ибо желаю вопросить: что это твои люди учинили утром на княжьем дворе?!

Не успел Ольгович ответить, как встряла в их толковню Агафья:

– Твой головорез, такой чёрный, страшный, чуть не убил боярина Ольбега!

– У них давняя вражда, дорогая княжна! Ольбег – кровник Итларевича, – коротко отмолвил Всеволод-Кирилл, досадуя, что опять вынужден оправдываться.

–Боярин Ольбег – лучший ратник у князя Владимира!– повысив голос, властно изрекла Христина.– Как сказали бы у нас в Свитьоде[147] – первый меч королевства! На Руси таких, как он, называют храбрами!

– Раз Итларевич едва его не зарубил, стало быть, не самый ваш Ольбег лихой вояка! – съязвил Всеволод-Кирилл.

Агафья неожиданно громко расхохоталась, княгиня Христина же недовольно поморщилась.

– Хочу убедиться, – перевела она разговор на другое, – что отдаю дочь в надёжные руки. И мне не по нраву, Кир, – дозволь так тебя называть, – что твои люди враждуют с моими… с нашими людьми.

– Никакой вражды нет, уважаемая княгиня, – поспешил успокоить её Всеволод-Кирилл. – Вражда Ольбега с Итларевичем – их частное дело. Это отзвук былых, прежних противостояний князя Владимира и моего покойного отца.

– Хотелось бы верить тебе, Кир, – княгиня Христина слегка наклонила голову.

Заблестели в свете свечей золотые колты, прикреплённые к её высокой кике[148].

В палате воцарилось на некоторое время молчание. Глядела вдаль, поверх Ольговича, княгиня Христина; робко, как испуганная мышка, искоса поглядывала на него тихая Ингеборг; задумчивая Агафья смотрела куда-то в сторону, поглаживая перстом носик.

– Мне пора идти, – оборвал молчание Всеволод-Кирилл.

– Ступай, – с глубоким вздохом отозвалась Христина.

Одолевали её сомнения. Не знала жена Мстислава мыслей и чаяний своей дочери.