Группа вершников в войлочных тегиляях[124] и лохматых шапках быстро продвигалась к воротам Новгорода-Северского. Летняя пыль летела из-под копыт и клубилась в жарком воздухе.

Ещё издали приметили незнакомцев неусыпные стражи на забороле крепостной стены. И вот уже упреждённый ими Всеволод-Кирилл, облачённый в лёгкую свиту поверх кольчуги, со вниманием вглядывался в даль, прикрывая глаза ладонью от солнца.

–Не наши, не служивые ковуи[125], дикие степняки, – говорил громко, стараясь заглушить гуляющий по заборолу ветер, стоявший рядом с князем сотник Пётр Ильин. – По одёжке, видать, половцы али торчины.

– Передние двое в дорогих вотолах, в разноцветье, – добавил другой дружинник.

–Верно, знатные люди. Может, беки[126] какие. А то и ханы[127], – промолвил Всеволод-Кирилл.

– Ворота не открывать, вопросить, кто таковы! – властно приказал он воротным стражам, спускаясь по деревянной лестнице внутрь детинца.

Добре укреплён Новгород-Северский, защищён высоченным валом земляным от ратных нахождений. Половцам или каким другим степным ворогам ни за что не взять сей твердыни. Иных супротивников – своих, русских князей более опасался Всеволод-Кирилл, сидя за мощными бревенчатыми стенами и городнями.

Меж тем передние всадники круто остановили скакунов перед крепостным рвом. Один из них, с правильными чертами красивого восточного лица, смуглый, большеглазый, в свите из цветастой фофудии[128], под которой поблёскивало железо доспеха, примирительно поднял правую руку.

–Каназ Фсифлот… Мы из народа кангюй[129]. Наши курени разгромили наши враги – злонравные кипчаки. Просим защиты у тебя, каназ!

– Отряд невелик. Всего десятка два ратников. Может, князь, впустим их в крепость. Еже что, мечи у нас завсегда наготове, – повернул к Всеволоду-Кириллу иссечённое ветрами и изрытое шрамами лицо Пётр Ильин. – Кангюй – тако печенеги сами ся кличут, – добавил он. – И думаю, не врёт сей печенежин.

– Пожалуй, ты прав, Пётр. Эй, отроки! – крикнул Всеволод-Кирилл. – Отворяйте врата!

Вскоре печенег в свите из фофудии уже сидел в горнице перед князем и его ближними людьми. Прихлёбывая из чаши кумыс, который в северских палатах по старой памяти со времён покойного Олега не переводился, он рассказывал:

– Половцы напали на наши кочевья на берегах Дона. Была злая сеча. Долго рубились мы на саблях, пускали стрелы, метали сулицы. Но их было больше… Намного больше… И они победили нас. Мы, народ кангюй, и наши союзники торки отступили, ушли, оставили свои земли. Степь горела, чёрные вороны кружили над пепелищами… И мы пришли в вашу страну. Хотим, чтобы ты, каназ, взял нас к себе на службу.

Всеволод-Кирилл щурил глаза, долго молчал, раздумывая. Наконец спросил:

– Чьей орды были те половцы?

– Это люди племени Шаруканидов. Их вели ханы Атрак и Сырчан, сыновья старого Шарукана. И знай, каназ, они – твои лютые враги! Каназ Мономах победил их отца, и они жаждут мести!

Князь, прикусив губу, ничего не ответил.

С Шаруканидами он и его покойный отец особо дружбу не водили. Самые сильные это были ханы из всех половцев, и действовать они всегда стремились самостоятельно, ограждая себя от связей с русскими князьями. Союзны Ольговичам были половцы из других племенных объединений, и прежде всего – Елтуковичи, которые кочевали в верховьях Дона. Мачеха Всеволода-Кирилла приходилась родной сестрой ханам Турукану и Комосу.

Северский владетель отвлёкся от своих дум и прервал воцарившееся в палате молчание.

– Как твоё имя? – спросил он печенега.

–Сулду. Я – хан народа кангюй. А это,– указал печенег на сидящего по левую руку от себя скуластого торчина,– Саман, хан племени огузов[130].

– Мы должны подумать, как поступить с вами, – молвил Всеволод-Кирилл. – Пока же ты, хан Сулду, и ты, хан Саман, будете моими гостями. Мы не дадим вас и ваших людей в обиду. А храбрые воины нужны всегда и везде. Отдыхайте и набирайтесь сил, доблестные.

…Дотемна совещались в горнице княжеских хором князь, его ближние бояре и старшие дружинники.

– Не верую сему Сулду! Рожа у его хитрая! – хрипел старый боярин Рокоша. – Обманет он нас и половцев Атрака на землю нашу наведёт. Будут пылать огнём сёла и города северские!

– Печенеги и торки – старые враги половецких орд, – упрямо возражал ему Пётр Ильин. – Не врёт хан Сулду. Верно, в самом деле напали Шарукановичи на них.

Ильина поддержал молодой боярин Врана, выходец из ромеев.

– Издревле враждуют эти два народа – печенеги и половцы. Когда ромейский базилевс Алексей Комнин воевал супротив печенегов, половецкие ханы Боняк и Тогорта охотно пришли ему на подмогу. Тогда искрошили половцы печенежскую орду чуть не до последнего ратника.

– Было такое, – согласился с Враной Всеволод-Кирилл. – Давние это дела. Я ещё мал тогда был, лет семь, верно, было. Отец рассказывал мне о сече на Марице. И как не поверили половцы ромеям и ушли от базилевса, испугались его коварства. Он ведь всех пленных печенегов приказал перебить. А почему? – Князь обвёл взглядом всех собравшихся в горнице и заключил: – А потому как боялся, что печенеги с половцами сговорятся и ночью вместе на ромейский лагерь нападут. Полагаю, неглуп базилевс Алексей. Уразумел, что соуз его с половцами прочным быть не может.

– И что ты думаешь, княже? Как нам топерича быть? Что, базилевсу уподобиться? Перебить печенегов сих? – Уста Петра Ильина скривились в презрительной усмешке.

– Нет, конечно, не о том я молвить хотел. Просто доверять сим степнякам особо не можно, – заключил Всеволод-Кирилл. – Следить за ними надо. И в Киев слать гонца, к Мономаху. Пусть ведает, что у нас здесь творится.

Совет на том был окончен. Разошлись бояре и дружинники по своим теремам. Один Пётр Ильин задержался. Сказал тихо, вполголоса:

– Думаю, княже, скоро придётся нам в степь, на Атрака и Сырчана, идти.

Всеволод-Кирилл согласно кивнул.