На высоком правом берегу Десны, на самой круче, размещался детинец Новгород-Северского, или Северы, как называли этот город в народе. После Чернигова он считался вторым по значению в древней земле северян. Вокруг детинца раскинулся с южной и восточной стороны довольно обширный окольный град, обнесённый валом с деревянной стеной внушительной высоты. Новгород-Северский был хорошо укреплён, это отметил Ивор, едва только его намётанному взору (а побывать ему в последние пару лет довелось во многих русских городах) открылись городские строения, обрамлённые с севера уходящим за окоём густым хвойно-лиственным лесом, а за рекой, на левом, противоположном берегу, обширными заливными лугами.

Весенний воздух дурманил голову. Было свежо, с реки задувал ветерок, дышалось легко и привольно. Не хотелось думать о скорой войне, о ратях, сражениях, вот так скакал бы и скакал по тропе вдоль берега Десны, то взмывая на кручи, то спускаясь вниз, пересекая очередной звонкий ручей или малую речушку, каких в сих местах невестимое множество.

…Ивор въехал в окольный город через южные Черниговские ворота. Вторые ворота, рекомые Курскими, располагались с другой стороны, из них шёл широкий шлях в дальнее Посемье[111], на самую границу со степью. Через третьи ворота, Водяные, пролегала дорога от детинца к вымолам на берегу Десны. Ещё одни ворота, Острожские, находились у въезда из окольного города в детинец. Туда Ивор и направил двух своих коней – одного, на котором, собственно, сейчас и ехал, и второго, поводного, запасного. Скакуны достались ему добрые, шли бодро, быстро. В перемётной суме вёз молодой дружинник грамоту Мономаха.

За Острожскими воротами открылась его взору церковь Успения Богородицы, обновлённая и украшенная стараниями покойного князя Олега. В вышине, над куполами, увенчанными золотыми крестами, парили голуби. Небо было ярко-голубым, светило солнце, день выдался ясным и солнечным.

По соседству с церковью, с северо-западной стороны размещался огромный княжеский дворец, деревянный, но с каменной срединной башней. Чёрный орёл на серебряном поле – знак Ольговичей – гордо реял над зубцами башни.

…Двое князей, хорошо знакомые уже Ивору, Всеволод-Кирилл и Глеб, приняли киевского гонца в горнице, украшенной майоликовыми[112] щитами и оружием на стенах. Оба князя были одеты просто, в долгие свиты из грубого сукна. На княжеское достоинство указывали лишь пояса с вкраплениями дорогих каменьев да толстые серебряные гривны на шеях. Молча выслушали Ольговичи повеление Мономаха. Всеволод-Кирилл выглядел спокойным; прочтя грамоту, он отложил её в сторону и промолвил наконец:

– Ждали такого. Давно князь Глеб Всеславич воду мутит, татьбой да продажей в рабство русских людей промышляет. Ступай, гонец, отдохни. Лошадей свежих тебе дадим, воротишься ко князю Владимиру, скажешь: ходят князья северские в его воле.

Глеб Ольгович молчал, лишь недобро скользили по лицу Ивора его жгучие тёмные глаза, да вроде как даже слышал сын воеводы Дмитра в тишине палаты злобный скрежет зубов младшего Ольговича.

Впрочем, по жесту Всеволода-Кирилла он поспешил покинуть княжескую палату. И едва закрылась за ним дверь, как Глеб, хрипя от злости, прошипел:

– Унизить нас Мономах измыслил! Ворога сего гонцом прислал! Тако и папашу егового ранее присылал к нашему отцу, и дерзко вельми тот себя вёл в тереме! Отец тако сказывал!

Всеволод-Кирилл спокойно ответил ему:

– Ты бы, брат, не переживал. А что до воеводы Дмитра и вражды его с родителем нашим, дак то давно было. И помни: сын за отца не в ответе. А что до Всеславича, то общий он наш ворог. Мономах прав: пришла пора наказать хищника!

– Тебе хорошо рассуждать. На внучке Мономаховой женишься вскорости! А мне, а нам с Игорем как быть?! В хомуте, яко кони смердовы, хаживать, приказы из Киева слушая?! Али не князья мы вовсе, но подручники Мономаха и воли своей не имеем?! – распалившись ещё сильнее, вскричал Глеб. – Да я б сему ворогу, Иворишке, тотчас башку бы срубил!

– Уйми гордыню свою! – теперь уже разгневался Всеволод-Кирилл. – Говорил ранее и сейчас тебе говорю: не наше нынче время. Выждать надо, силы накопить. А враждовать с Мономахом и его сыновьями – себе дороже выйдет. Пробьёт и наш час, брате, непременно пробьёт. Выждать только, вытерпеть надо. Вот представь себе: сидишь ты в засаде и ждёшь ворога. Длани чешутся, выскочить бы и в рубку сабельную кинуться. Но сидишь, ждёшь, знаешь: ворог тебя сильнее и в открытую с ним не совладаешь. А настанет час удобный – будет и рубка, и успех, и победа. Надо только час этот угадать.

Глеб смолчал, скрипнул зубами, ожёг старшего брата волчьим злым взглядом, опустился на скамью возле печи.

– Дружину стародубскую приготовь. Возле Стародуба нас с Игорем и встретишь. Пойдём оттуда на Друцк, – заключил старший Ольгович, решительно заканчивая толковню.

Глеб снова смолчал, снова зло скрипнул зубами. Понимал он, что Всеволод-Кирилл прав.

Следующим утром отъехал Глеб в Стародуб. А следом за ним, получив грамоту с серебряной печатью у княжеского дьяка, отправился в обратный путь до Киева и Ивор.

Назревала на Руси очередная ратная страда.