Горели, тихо потрескивая, свечи в больших канделябрах. Свет их переливчато струился, падая на стол, за которым на скамьях друг против друга сидели Мономах и средний сын его, переяславский князь Ярополк.

Великий князь из-под насупленных седых бровей время от времени бросал короткие взгляды на отпрыска. Взор его то становился суровым и жёстким, то теплел, проскальзывала в нём некая мягкость. Вспоминал Владимир, как держал паче тридцати лет назад младенца Ярополка на руках, как крестили его в черниговском соборе Спаса, как учил он сына владеть саблей, как усаживал на боевого коня. Всё то было в далёком прошлом. Ныне уже и матери Ярополковой, княгини Гиды, нет на белом свете, да и сколько событий с тех пор минуло, и не сосчитать, не упомнить враз.

Ярополк, худощавый, светловолосый и темноглазый, с долгими и тонкими перстами, совсем не мужскими, облачённый в зелёного цвета кафтан с высоким стоячим воротом, в лихо заломленной набекрень шапке с меховой опушкой, сильно походил на покойную мать. Уже не раз отличился он в сражениях супротив половецких орд. В знаменитом походе на Сутень[102] возглавлял молодой князь передовой русский отряд, уничтоживший орду свирепого хана Алтунопы. Да и в волостях, куда сажал его на княжение отец, – и в Ростове, и в Смоленске, и в Переяславле, – довольно уверенно управлялся он, следил за порядком, где надо, мог приструнить боярина или тиуна. Но одно дело – небольшой удел, иное – вся Русь. Не нравилось Мономаху порой излишнее легкомыслие сына, зачастую не думал он о последствиях своих поступков, часто прощал он провинившихся там, где следовало бы их примерно наказать, и, наоборот, мог по ложному навету, не разобравшись, наказать невиновного.

И ещё одно – никак не оженится Ярополк. Уж сколь много раз внушал ему великий князь о необходимости завести супругу, но в ответ лишь отмахивался сын, говорил, что женится тогда токмо, когда полюбит по-настоящему. Покуда же… вот давеча[103] обнаружил невзначай Мономах в занимаемом сыном покое женскую сандалию, а ещё подвеску, кою носят знатные жёнки. Дознался – путается Ярополк с одной переяславской молодкой, вдовушкой из купецкой семьи. Привёз её втайне от отца с собой в Киев. Разгневался было князь Владимир на этакое беспутство, но остыл вскоре. Не до того было, и не для болтовни о жёнках вызвал он Ярополка из недалёкого Переяславля.

Поглаживая седую бороду, неторопливо вёл Мономах непростой разговор.

–Беспокоит меня, сыне, из прочих владетелей нынче меньский[104] князь Глеб. Из всего рода полоцких князей самый он лихой. Весь в отца своего покойного, Всеслава свет-Брячиславича, выдался. Со Всеславом, как ты ведаешь, много лет я ратился. То на Смоленск, то на Псков сей хищник наскакивал, то Новгород пожёг, лиходей. Отвечал я, под самый Полоцк хаживал, да и Меньск единожды с землёю сровнял. Всё велел выжечь, жителей всех вывел. Но всё едино – возродился сей град, и оттудова Глеб разбойничьи набеги свои совершает. Не токмо ливов[105] да эстов[106] в полон хватает в Подвинье[107] – то не наши земли и не наши рати,– но и на смоленские, и на туровские волости, и на Черниговщину налетает. Хватает людей русских, продаёт их купцам заморским в рабство. Давеча Слуцк копьём взял[108], лиходей, всех жителей из града сего вывел. Вот и думаю: пора злым Глебовым делишкам конец положить.

–Что, рати велишь мне готовить, батюшка?– вопросил, улыбнувшись, Ярополк.– Дак то мы вборзе[109] справим. У меня дружина завсегда наготове. Полк пеший такожде тысяцкий Станислав Тукиевич вмиг соберёт.

– Се добре. – Мономах снова огладил бороду. – Да токмо, сыне, не одни кияне да переяславцы на рать со Глебом идти должны. Хочу и черниговцев, и северян, и туровских князей к сему походу привлечь. Чтоб увидал князь Глеб единство наше.

– Дак в чём труднота? – пожал плечами Ярополк. – Мыслю, все сии князья тебе послушны, все рати приведут, токмо прикажи.

– Ну, Святославич Давид – тот давний наш соузник, в нём уверен я, не откажет. А вот Ольговичи… – Великий князь остановился на полуслове, прикусил уста, затем закончил: – Гонца надобно к им слать. Грамоту составим. И в послы хощу я отправить… – Снова примолк Мономах, раздумывая, и добавил решительно: – Ивора, сына воеводы Дмитра.

– Рискованно се, отче. Воевода Дмитр давним ворогом покойному князю Олегу был. Могут на его сыне Ольговичи отыграться, вспомянут прежние обиды.

– Вот я и погляжу тогда, насколько они мне и вам, сынам моим, дружны и соузны. Коли станут выше прежних обид, стало быть, можно будет тогда и племянницу твою, Агафью, за старшего Ольговича отдать.

Ярополк резко вскинул голову. Не знал он ещё об этом намерении отца и немало удивился.

– Агафью! За Ольговича!

– Зато мирен, даст Господь, будет нам первенец Ольгов. И сейчас, и в грядущем, – промолвил князь Владимир. – И помни, сын: в мире нашем нет ничего вечного. И жёны вельми часто на мужей своих влиянье имеют. И ворогов в соузников превращают. Такое не раз бывало.

Великий князь выглянул за дверь, кликнул дворского боярина, велел звать Ивора.

Как только молодой дружинник появился в дверях и отвесил обоим князьям глубокий поклон, Мономах объявил ему:

–Важное дело поручаю тебе, Ивор. Поскачешь в Новгород-Северский, к Ольговичам. Тамо они нынче обретаются. Грамоту тебе дадим. Передашь на словах: залютовал, забузил и отказался ходить в воле моей меньский князь Глеб. Потому готовьте, князья северские, дружину и полк. Усмирить надоть волка сего! Ты же, Ярополче, с переяславцами, совокупив силы свои с Давидом Черниговским и с Ольговичами, выступишь на Друцк. Что се за город такой, знаешь, думаю. Тамо людей русских в рабство сотнями продают, везут на ладьях по Двине да по Волге, кого в гаремы бесерменские[110], кого в холопы в западные земли. Искоренить се зло надобно, покончить с позором таким в землях русских!

– Понял я, отче. Содею по твоему веленью! – Ярополк согласно наклонил голову.

– А тебе всё ли ясно, отроче? – вопросил князь Владимир Ивора. – Отец твой много лет мне верою и правдою служил. Послужи же топерича и ты!

– Да, княже! – снова кланялся Ивор князьям в пояс.

– Грамоту как получишь, так и езжай. На конюшне скажи, чтоб лучших коней тебе подобрали. Князь, мол, повелел. И скачи, поспешай.

Едва скрылся Ивор за дверью палаты, сказал Мономах сыну:

– Этот не подведёт, думаю. Не должен подвести. Пойдут Ольговичи в поход.