В новенькой Глебо-Борисовской церкви, созданной рачением покойного князя Давида Святославича, состоялось венчание ромейского спафарокандидата Андроника Педиадита и сестры боярина Ивора Евфимии.

Невеста, светловолосая сероглазая северянка, сияла красотой и в торжественные мгновения едва удерживалась от улыбки и смеха.

Двадцать пять лет было Евфимии, и замуж она выходила во второй уже раз, но казалась сестра Ивора совсем юной девушкой, едва переступившей порог отрочества. Трудности и беды её – побои пьяного мужа, выкидыш, скитание по чужим людям – остались в прошлом, но словно и не было тех тяжких лет. Наслаждалась Евфимия и молодостью цветущей своей, и любовью жениха, и солнечным теплом ранней русской осени.

Струился багряный шёлк. Очарованный прелестью и лёгким нравом невесты, с трудом сдерживал Андроник свою радость.

Прослезилась, благословляя молодых, мать Евфимии, боярыня Ольга Славомировна. Ивор заключил в объятия и дружески хлопнул Андроника по плечу. Густые курчавые волосы ромея скрывали его обезображенное ухо. Он снял на время свадьбы перехватывающую волосы повязку и тоже, как и Евфимия, выглядел совсем юным.

После был пир на подворье хором старого сотника Петра Ильина. Текли рекой меды, ол, вина греческие и фряжские[206], говорились здравицы.

Андроник и Евфимия давно решили, что сразу после свадьбы сядут на торговую ладью и поплывут по Днепру в далёкую Тмутаракань. Неспокойно стало на Руси в последние лета, а хотелось им обоим мира и тишины.

Пир окончился поздним вечером. Когда, проводив гостей, расположились Андроник и Ивор вдвоём на гульбище Петрова терема, говорил ромей своему другу:

– Чует сердце моё. Тяжкое время наступает на Русской земле. Получил наследство, хочу уехать. В Тмутаракани, полагаю, будет чем заняться. Да и сестра твоя того же желает.

– Что ж, друже! Хоть и горько мне с тобой расставаться, но думаю, верно ты порешил, – согласился с ним Ивор. – Я вот, знаешь ли, тоже хощу многое в жизни своей переменить. Нет у меня охоты в усобицах княжеских да в склоках боярских кровь проливать. Уйду со службы. Дом куплю в Дебрянске, материны хоромы в Киеве продам.

– А Добрана? С нею как?

– С Добраной жить буду. По сердцу мне сия девица. Вот и мать жениться на ней советует. Верно, твоему примеру последую. Токмо шума, славословий не хощу. В тихой сельской церквушке повенчаюсь. Но то покуда не к спеху.

Помолчали друзья, глядя, как угасает на западе дневное светило. Алая заря разливалась по небосклону, отражаясь на свинцовых куполах черниговских храмов. Тишина царила вокруг, но была она обманчива. Слышали словно оба молодца звон сабель и свист стрел. Разумели: ратное время наступает на Руси.

…Ладья умчала Андроника и Евфимию по быстротекущим днепровским водам. Евфимия, в тёплой суконной свите и узорчатом убрусе[207] на голове, стояла на корме и долго-долго махала рукой брату, сестре и матери. Андроник, широко расставив ноги, стоял за спиной супруги и с грустью смотрел вдаль. Скупая слезинка покатилась по его щеке, утонув в кольцах бороды. Расставался ромей с Русью, с частью своей жизни.

…Проводив в дальнюю дорогу младшую дочь, боярыня Ольга объявила Ивору и Татьяне:

– Вот, чада мои. Всё, что могла, содеяла я для вас. Порешила топерича уйти из мира. Постриг приму. Пора настала о душе подумать, во грехах покаяться. Ну и о вас, дети, молиться стану. Просить слёзно буду Господа, чтоб охранил вас от всякого зла, от бед и горестей.

Напрасно пытался Ивор отговорить мать. Твёрдо намерена была вдова воеводы Дмитра уйти в монахини.

Той же осенью переступила она порог одного из женских монастырей в стольном Киеве.

Оглянулась, благословила на прощанье сына и поспешно скрылась за широкими вратами обители.

Ивор, не выдержав, разрыдался. Ощущение было такое, что не провожал, а хоронил он свою родительницу.

Но надо было ему жить дальше и заниматься обычными повседневными делами. По первому снегу отправился сын Дмитра в Дебрянск.