Некоторое расстояние отряд прошел по руслу холодного горного ручья. Когда у всех замерзли ноги, они выбрались в подходящем месте на берег. Здесь было много камней («Делювиальная осыпь», – хладнокровно заметил Колыванов), на которых не должны сохраняться человеческие следы. На всякий случай берег повыше ручья щедро полили бензином, чтобы отбить нюх у собак.
Потом бесконечно много километров они шли по тайге, перешагивая через стволы упавших деревьев или обходя слишком большие, чтобы запутать возможных преследователей. Все уже основательно вымотались: день вышел хлопотный. Под конец пути Ван Линь практически тащил китаянку на плече, отдав пулемет Ивану, у которого теперь их стало два. Наконец, найдя небольшую поляну, лишенную окружающего подлеска, Иван сказал остановиться и развести костер. Костер развели – так называемую нодью, как делают опытные таежники, – из целого бревна, которое может гореть всю ночь. К счастью, топор также обнаружился среди инструментов, бывших на самолете. Однако все в группе оказались настолько измотаны, что Ивану самому пришлось рубить высокую ель, при посильной помощи поистине двужильного моремана Крынки. Очистив упавшее дерево от вершины и всех ветвей, кроме двух нижних, самых толстых, расположенных рядом и наполовину им укороченных, Иван затащил бревно на середину поляны и установил его на недорубленные ветви как на подпорки. Затем он поджег наклонно лежащее дерево с противоположного, верхушечного конца. Бревно медленно занялось, и огонь не торопясь полз по нему к комлю.
Пулеметы, снятые с самолета, Иван велел зарядить и держать под рукой.
На вопрос моряка Крынки, зачем ночью костер и в то же время пулеметы и не противоречат ли они друг другу по своему предназначению в плане логики, Иван ответил туманно:
– Все правильно. Рыбу ловят на живца, а партизана ночью – на костер.
Над огнем они поставили самодельные треноги из сучьев для японских котелков с самолета.
Из остатков прихваченной на аэродроме еды они приготовили ужин, поели, потом в тех же японских солдатских котелках, почистив их хвоей, сварили чай, а затем стали травить разные истории, чтобы скоротать вечер. Несмотря на крайнюю усталость, сна не было ни у кого – день оказался нервный.
– Интересно, медведи тут есть? – поинтересовался безадресно Кузнецов.
– Обязательно есть, раз тайга – медведь быть обязан! – отвечал Иван.
– Расскажу я вам историю из своей юности. Мне было лет пятнадцать, когда батя зимой взял меня на медвежью охоту. Он пошел на нее со своей берданкой, а я взял старую ижевку двадцатого калибра. И еще я снял со стены в избе здоровенный кинжал, как рассказывал батя – трофей последней шведской войны, случившейся сто лет назад. И вот пришли к берлоге – она обнаружилась верстах в пяти от нашей избы. Батя сунул в нору березовый шест и принялся им там ворочать, несмотря на рычание, становившееся все сильнее. Наконец обломанный шест вылетел из норы, а за ним медведь, очень обозленный. Но батя стрелять не стал. «Бежим!» – крикнул он мне, и первый дунул на лыжах по тропе в сторону дома. Я рванулся за ним, за мной по пятам медведь. Снега в том годе выпало немного, так что бежали мы быстро, но версты через две мне почудилось, что я на затылке ощущаю горячее зловонное дыхание медведя, а порыкивает он прямо за моей спиной. Оглянулся – так и есть! Тут мне надоело бежать от опасности, я прыгнул в сторону и сунул кинжал под ребро мишке. Он проскочил пару шагов и сунулся рылом в снег. Тут и отец, не услышав знакомых звуков за спиной, обернулся, остановился и, оценив ситуацию, плюнул и обложил меня. Я удивился, почему мой подвиг не нашел должного отношения. А он и говорит: «Могли медведя до порога привести. А теперь, раз такой умный, тащи его сам». И ушел. Пришлось мне рубить слеги, взвалить на них тушу и волочь три версты до дома. Добравшись, я мокрый был, будто прыгал в прорубь. С тех пор я решил никогда не торопиться с решением, не обдумав все хорошо хотя бы пару секунд…
– Это же известная история про двух охотников-чукчей! – возмутился Бобров.
– Правильно! Не хотел я по молодости, чтобы товарищи меня на смех брали. Вот и присочинил историю про чукчей, так она и разошлась по Расее…
В этот момент привычное ухо Ивана услышало хруст сучка под подошвой, и он, сделав зверское лицо, коротко кивнул на пулеметы. Тотчас все разобрались по местам, и оружие было направлено в сторону темных деревьев. Почти одновременно лязгнули затворы.
– Выходите, присаживайтесь к костру, выпейте чаю! – гостеприимно крикнул по-корейски в темноту Ван Линь. – А не то мы вас всех убьем!
От ближайшей ели отделилась тень, и на свет костра вышел крупный кореец средних лет, одетый как крестьянин, в обмотках и перепоясанный пулеметной лентой, с «арисакой» на плече. Видимо, он был не робкого десятка.
– Меня зовут Каль Сон Вжик, незнакомцы! – представился он. – Я самый знаменитый партизанский командир на пятьсот ли вокруг! Я воевал рядом с самим легендарным командиром Ким Сон Солем, у которого было триста бойцов и который умел превращаться в белого тигра, чтобы наносить удар по японцам! Если у вас есть оружие, отдайте его нам. Если есть продукты и водка – тоже можете отдать нам. Мы справедливые люди и хорошо вооружены.
– Каль Сон Вжик, – сказал Иван, а китаец перевел его слова. – У нас есть пулеметы и много патронов, и мы метко стреляем. Но если ты нам поможешь, мы с тобой поделимся. А продуктов у нас нет, мы думали попросить у вас. Скажи своим людям присаживаться к костру и выпить нашего последнего чаю.
Партизанский вожак громко засмеялся. Потом что-то сказал. Ван Линь перевел:
– Он говорит, в горах ни у кого нет продуктов, японцы и их блюдолизы чхинильпха, – партизан сплюнул, – все забирают подчистую. Но что-нибудь он придумает.
Кореец, обернувшись в темноту, что-то крикнул – вышли несколько отощавших, одетых в обноски партизан, вооруженных винтовками, – они выглядели слегка сконфуженными. Партизаны присели между потеснившихся пришельцев, приняли котелок и, разлив по своим плошкам, сопя, чавкая и причмокивая, пили горячий чай.
Когда гости напились и согрелись у костра, Каль Сон Вжик обернулся, прищурясь, к Ивану и заговорил. Ван Линь перевел его речь:
– Японцы сейчас ищут каких-то амба лошан, и эти лошан совсем амба. Говорят, что они разнесли половину Квантунской армии, угнали самолет и сели тут в горах, чтобы свергнуть власть японцев в Чосон.
– С собаками ищут? – уточнил Иван.
– Нет. Редкая собака добежит до середины Кореи. – Партизан погладил себя по животу. – Так ищут, людьми.
– Мы не лошан, – отвечал Иван.
– А кто же тогда, длинноносые?
– Мы… Айны мы, – вспомнил он, как окрестили их японцы из патруля, обнаружившие группу в Малых Хибинах. – Давно уехали с островов, бороды сбрили. А теперь хотим отрастить бороды, вернуться обратно. На острова. Через Пусан.
– А черный – он тоже айн? Может, все-таки американец он? – не теряя надежды оказаться правым, уточнил партизан, кивая на Леона.
– Нет, он с южных экваториальных островов, там загорел, а так тоже айн.
– Ты не бойся, среди моих людей чхинильпха нет – у всех японцы или их собаки-полицейские замучили отца, дядю, брата или всю семью убили. Никто из наших вас японцам не выдаст, – сказал партизан ободряюще.
– Ван Линь, доставай водку, – повернулся Иван. – Надо спрыснуть знакомство, как водится у порядочных айнов. – Китаец добыл из-за пазухи бутылку рисового саке, прихваченную им с собой из Квантунского штаба и чудом уцелевшую во время гонки на машине и при падении самолета. Он ловко разлил ее по чашкам партизанов.
– О, теплая водка, замечательно! – не удержался Каль Сон Вжик. Все корейцы разом выпили и похвалили:
– Хорошая водка, мягкая! Генеральская водка!
– Наверное, – ответил Иван, вспоминая убитых им этим утром японских генералов.
– Смотри, – не успокаивался деятельный Каль Сон Вжик. – А вот еще у японцев в порту Хыннам, это на севере отсюда, большой завод есть – там удобрения делают, порох делают, взрывчатку делают… Еще алюминиевый завод рядом построили. А в горах над ними устроена электростанция, большое водохранилище, озеро Чхонджи. Взорвать бы это все, а? – Партизан мечтательно прищурился. – Вот бы неприятность им была… Как думаешь?
Иван рассудительно покачал головой:
– Взорвать каждый дурак может. А вот когда придут с севера лошан и выгонят всех ипонцев за море, завод им самим еще, пожалуй, пригодится. А еще, если они вас, партизан, к власти поставят и вам его отдадут, чем вы тогда руководить будете, если все взорвете? Подумай. А мы айны, нам на север не надо, нам надо в Пусан и дальше в Ипонию. Отдадим вам все наши пулеметы с патронами. Все равно нам их на острова не провезти.
– А лошан точно придут? – заинтересованно спросил Вжик.
– Придут, придут, не сомневайся. Иначе зачем это мы вперед них на острова стремимся уехать, как ты думаешь? Когда лошан из Владивостока высадятся в Хыннаме, здеся такая пальба начнется!
– Здорово! Пулеметы-то есть ваши. Мяса хочешь? – подвыпивший кореец полез за пазуху и достал мешочек с каким-то подобием шашлыка.
– Свинья?
– Откуда? Собака.
– Ну, давай попробую. – Иван взял кусочек, предлагая товарищам присоединиться. – Собака… Мы не то еще едали.
Потом достал из кармана объемистый кожаный бумажник, тисненный иероглифами. Раскрыв его, продемонстрировал, что он плотно набит иенами.
– Да это генеральская зарплата! – воскликнул партизан Вжик.
– Да, генеральская, – согласился Иван, потому что бумажник был из кармана покойного генерала Умэдзу. Он вынул половину денег и отдал партизану: – Документы. Пусан. Корабль на Симоносеки.
– Ну ладно. Айны так айны… Пусан так Пусан… Поведем вас нашими секретными партизанскими тропами, враги не увидят. Только вам кожу потемнее надо сделать, чтобы японцы вас не узнали. Надеюсь, они очень, очень сильно пожалеют, что вы к ним приедете… – резюмировал Каль Сон Вжик, пряча деньги.