…Думали все в группе, конечно, о том, что ждет их впереди.

– А какая у нас будет боевая задача, товарищ Иван? – спросил на следующий же вечер после приезда в учебный лагерь механик Крынка.

– Задача? Как настоящие большевики, мы будем заниматься террором. Причем не дешевым индивидуальным террором, как эсеры, – убьют министра и радуются, полгода водку пьют и в городовых пуляют. Нет, как нас учил негодяй Ежов и впоследствии учит товарищ Берия, мы займемся массовым верхушечным террором и не остановимся, пока те, кому посчастливится уцелеть, сами не сдадутся!

– Свежо предание! – фыркнул Бобров.

– То, что ты интелехент, Коля, определяет твойное сознание, как говаривал Маркс! – слегка обиделся недоверию товарища Иван. – Не случайно, например, Апанасенко, нынешний командующий Дальневосточным фронтом, интелехентов не любит. Вот не верите вы в то, что большевики добьются любой поставленной ими задачи! А вот добиваются! Способы есть. Вот те же белые Апанасенко, кстати, боялись, безо всяких сомнениев, люто боялись – я свидетель! Потому что большевик! Об чем это говорит? Об том, что вы всегда сомневаетеся. А зря! Леон, Петр, Сергей меня знают, соврать не дадут. Ежли чего пообещал – обязательно сделаю!

– Товарищ Иван, я бы предостерег от недооценки противника. Японцы очень усердные и самоотверженные люди. Я в детстве помню вести с фронтов Русско-японской войны, – посерьезнев, отметил Бобров. – В сражениях на суше они всегда вступали против русских войск всеми наличными силами, не оставляя резервов, – победа или смерть. Порт-Артур три раза отбивал их отчаянные штурмы, но на четвертый раз они все-таки взяли господствующие высоты, при этом на осаде потеряли больше ста тысяч человек убитыми! А на море, говорят, адмирал Того на учениях расстрелял полный боекомплект флота, готовясь к встрече с русской Тихоокеанской эскадрой. Между тем русское начальство не хотело огорчаться результатами учений наших броненосцев. Исход Цусимы не заставил себя ждать…

– Знаю я ипонцев и ихнюю самоотверженность, воевал! – ответил Иван. – Нашей главной задачей и будет, чтобы ихнее усердие им поперек глотки встало. Кстати, с нашей савейской самоотверженностью ихняя даже не сравнится – только в штурмах фашистских позиций подо Ржевом, говорят, наши уже потеряли гораздо больше людей, чем ипонцы за всю Русско-ипонскую войну!

– И как мы совершим наши небывалые подвиги?

– Все будет оглашено своевременно. Лишнюю информацию распространять не к чему.

Тут вмешался, сменив тему, летчик Копыто:

– Интересно выходит, товарищ Иван: товарищ Берия вам ответственное задание поручил, а вот вы сами вроде чекистов не очень любите? Зато приказы их боевые отлично выполняли, так? А где тут логика?

– А чего их любить, чекисты не девки краснощекие. Самый секретный из них – начальник секретно-шифровального отдела товарищ Глеб Бокий, при Ежове как враг народа расстрелянный, – липачами их недаром звал. Липачи и есть. Большинство ихних операций – провокация и ложь, что во всей красе доказала деятельность негодяя Ежова, а до него – мерзавца Ягоды. Я же всегда работал по заданиям разведуправления РККА, хотя должен отметить, что в ряды чекистов тоже иной раз затесываются настоящие головорезы, достойные уважения. А вообще у меня с Гражданской правило: думать надо об хорошем, а убивать – кого приказано. Ну, кроме как связанных людей. А вот как раз с последним у чекистов большие проблемы, а во времена Ежова они вообще только ентим и занимались, вовсе положив на забугорную разведку. Отчего, полагаю, и вышли неприятности со внезапным началом нынешней войны. Один только раз я работал по заданию непосредственно чекистов, на Украине, по просьбе товарища Судоплатова – и там, по пьяной лавочке проявил мягкотелость к врагу, не прибил руководство украинских националистов, а пригрозил слегка – этого, правда, хватило охладить ихние горячие бошки… Там, кстати, у них на побегушках был такой Степка Бандера, он потом министра польского грохнул, а в сорок первом, в начале войны, слыхал я, массовую резню мирного населения во Львове устроил. Нам бы его навыки и организаторские способности в нашем нынешнем деле очень пригодились. К сожалению, оказался он не в нашей тюрьме, а в германской, и его своеобразные таланты фашисты использовать будут.

– Да ведь у украинских националистов вроде своя программа есть…

– В моем отряде всегда программа одна – моя. За время Гражданской меня ни один человек не предал и врагу не продал. И почему, знаете? Потому что я стреляю быстрее и метче всех.

– А что с тем заданием-то чекистским?

– Ну, руководство решило, что Иван сдал, устал от убийствов, и назначило меня директором зверофермы, которая по недоразумению называлась лесопильным заводом. Большинство работников составляли скрывающиеся бывшие белобандиты, бывшие зеленые и бандиты других мастей. А такжа местное население, мало от них отличающееся. Предыдущего директора они убили за то, что мешал им пить в рабочее время и срывать план лесозаготовок.

В первый день работы я собрал всех и произнес перед нимя речь: «Здравствуйте, товарищи бандюки и им сочувствующие! Нам с вами предстоит важная работа – доказать, что свободный савейский человек, которые вы есть или которыми заделаетеся под моим руководством, способен дать производительность труда гораздо большую, чем подконвойный зэка. Жрать водку в рабочее время запрещается, прогулы по пьяни будут строго караться с занесением выговора в область грудины. А ежели кто про себя сейчас думает шмальнуть мне в спину, он быстрее окажется у меня на мушке, а моя пуля в его лбу. Предупреждаю сейчас, потом стрелять буду без предупреждениев. Передовики производства будут все премированы. Как говорил товарищ Ленин, наша задача пилить, пилить и пилить». – «А он об учиться говорил!» – кто-то нашелся вумный. «Вас учить – только портить, – говорю. – Потому план будем регулярно перевыполнять».

Мне удалось надолго сохранить этот сплоченный водкой и бандитизмом рабочий коллектив для народного хозяйства, чем я горжусь не менее, чем разгромом какого-нибудь белогвардейского штаба. Думаю, однако, в лагерном управлении на мое передовое хозяйство облизывались, и хоть это по ходу им обошлось не совсем дешево, как я уже упоминал, конечно, прибрали его к рукам… Что с работниками стало, не хочу даже думать – к каждому из их можно было за старое антисоветскую деятельность прицепить, а енто занятие чекист обожает – людей за хвосты ихние тянуть…

– А у меня к тебе тоже вопрос, товарищ Иван, – снова подал с койки голос Бобров. – Можно ли было такому опытному революционеру, как ты, предвидеть громадный масштаб внезапных репрессий тридцать седьмого года, жертвами которого почти все присутствующие стали?

Этот вопрос, похоже, задел Ивана за живое, потому что ответил он развернуто:

– А почему это внезапные репрессии-то, Коля? Про Гражданскую я молчу, где массовые убийства заложников, голод и болезни унесли, наверное, миллионы людей. На то она и Гражданская война – что в Мексике, что на Руси.

А как это было? Вот наемники-латыши под началом Яна Берзина, приходя в русские города, убивали в оврагах сотни русских людей, которые казались им подозрительными по классовому признаку. Латышей ведь от ярма немецких баронов русские ослобонили, а себе на шею сесть не дали – отсюда и ненависть. Но и русских или не совсем русских хватало для этой резни. И земляки Вани из наемных китайских частей тоже приложили руку. А у белых, само собой, тоже доставало негодяев отпетых. Так люди и гибли.

А в двадцатом году, в Крыму, получив указание от наших вождей, Землячка вместе с Белой Куном и особистом Евдокимовым, совсем разошлись – истребляли десятками тысяч уже разоружившегося классового врага – всех, кто не удрал с Врангелем. Не мне, правда, было их доброте учить – за мною, пожалуй, не одна тысяча убитых, однако почти все в бою… Я вскорости убыл на Дальний Восток, где война продолжалась. А вот будущий полярник Папанин, закаленный кровопролитной Гражданской войной пролетарий, который как комендант Крымской Чека ихние приказы претворял, говорят, на время даже в дурку загремел после всего этого. Другой бы совесть в водке утопил, но Папанин не пил, за что его ценили…

Потом вроде мир пришел. Про массовые осуждения военспецов и инженеров я промолчу. А про коллективизацию вы, городские интелехенты, предпочитаете не поминать. А ведь сотни тысяч мужиков высылали в Сибирь в одной поддевке, выживай как хочешь. Потом от массового разорения земледельцев голод разразился, умерли тоже не менее как многие сотни тысяч, а своих же из руководства, кто хоть слово поперек говорил, указывая на гибель народа, сразу к стенке ставили. И в итоге что? Разве фабрики закупили на отнятое у мужиков зерно? Нет. На буржуйские кредиты заводы построили. Тогда кризис был мировой – буржуи свое зерно в топках жгли – на что им наше было? Вот такая есть манера у большевиков окончательно решать вопросы.

А в тридцать седьмом году началась новая мировая война – пока на Дальнем Востоке, но она ведь там не остановилась, как и можно было предвидеть… А как к ней готовы, это показали бои на озере Хасан – оказывается красные командиры воевать плохо умеют. Большевики наши войны новой, как обычно, испугались и решили, по образцу Гражданской, убить всех, кого, они полагали, им надо бояться. Всяких «бывших» в первую очередь, кого они изобидели: кулаков там, попов, дворян, иноплеменников. Ну и своих, кто потерял хватку, вроде Дыбенки. А остальных крепко напугать, чтобы врага меньше своих боялись. Конечно, тут и новым оперсотрудникам надо было себе как-то квартиры добыть – тут и зажиточная интеленхенция пригодилась… Вот и стали вы жертвы репрессиев.

Но опять же, совсем не тех, кого надо было, конечно, наши большевики опасалися… Убитые чекистами люди с немцем не стали бы брататься, наоборот, отчаянно дрались бы, чтобы перед народом имя свое доброе восстановить. Надо же было бояться большевикам тех, кто им зад лизал, для кого своя шкура оказалась всего дороже… А результатом: напугали людей так, что до сих пор никто не знает, куда половина армии в сорок первом году делась. Одни дрались, а другие сдались. И опять же, страх за свою шкуру парализовал наше военное командование – бомба, она еще, может, не прилетит, а особисты уже под боком. Ну а немец, он звонка из Москвы не ждет: вот тебе и котлы, и там цельные армии сгинувшие… Это результат репрессиев. – Иван окинул взглядом своих примолкших слушателей. – В утешение всем, чтобы вы сейчас не пострелялись от осознания этих печальных фактов, расскажу вот что: у северных финских народов – финнов и карел – существует предание о Похъёле – стране вечного льда и мрака, царстве вечной зимы и смерти. Даже храбрый герой финского эпоса златовласый богатырь Ильмаринен, – Иван пригладил светлую шевелюру, – бежал оттуда с такой скоростью, что утопил волшебную мельницу Сампо, за которой, собственно и заявился в эту Похъёлу. Полагаю, название этой страны образовано из нескольких тибетских слов: всем известного корня «по», обозначающего полное буддийское равнодушие к окружающему рельефу, корня «ё» – еще более известного слова, обозначающего то, что получается у нас лучше всего, а такжа самого таинственного тибетского слова «ла», обозначающего высокий перевал. И в целом название обозначает приблизительно: высочайшее достижение всеобщей задолбанности и непоколебимого безразличия. Полагаю, что Похъёла – это мы и есть…

Немцы, когда сунулись к нам, наверное, по опыту инпериалистической войны думали, что у нас без царя просто такая большая Украина, где народ может собраться только в махновские отряды. Однако они сильно обшиблись. А ведь, казалось бы, немцы любят всякие древние героические предания, могли бы и сообразить, во что лезут!

Отмечу также, что, по сказанию, вход в Похъёлу отмечают огромные утесы из сверкающего льда. И вот Гитлер, когда, к примеру, разглядывал проект нашего Дома Советов в полкилометра высотой из сверкающей стали и стекла, ему ничего не екнулось? Древний северный эпос не вспомнил?

Изо всего вышесказанного следует вывод: думаю, в итоге немцев здесь ничего хорошего не ждет и в конце концов им придется отсюда быстро уносить ноги, если успеют убежать, конечно, что далеко не факт… Скорее всего, их настигнут и они умрут.

Мы – свирепые люди Похъёлы, и бедным ипонцам ничего не останется, как с большим опозданием осознать этот ужасный факт.

И первое, чем велел товарищ Берия озаботиться, это, конешно, здоровьем тех, кто еще уцелел в нашей могучей стране. А именно, задавить всяких смертельных бактериев, которые ипонцы разводят у нас под самым боком – в этой гребаной Маньчжурии!