Шла война, а Назар Иванов добирался до родной Васильевки. Наконец ранним апрельским утром, когда солнце едва показалось над горизонтом, он вернулся из госпиталя, где его вчистую списали после тяжелого ранения. До родимой сторонушки поездом ехал. Все сидел, опираясь на суковатую палку, которую еще в госпитале перед выпиской выстругал, чтобы от бездомных собак отбиваться, да и дорогу чуять перед собой, чтобы не споткнуться.

Он плохо помнил, что произошло. В атаку поднялись. Рядом фронтовой дружок бежал. А Назар чуть приотстал, доставая патроны. Отовсюду кислый запах пороха, тянуло гарью и сырой землей. Доносились крики, стрельба, снаряды рвутся. А наши солдаты словно не замечали этого. Назар кинулся догонять дружка, который уже приближался к немецким окопам. Он помнил, что кричал громко и протяжно, но крика не слышал. И тут перед ним взметнулась земля. Пламя полыхнуло, опаляя его. И он не закричал, а завыл от этой боли, а потом куда-то полетел. И наступила тьма…

Очнулся в госпитале. Хотел открыть глаза и не получилось. Снова полыхнул огонь перед глазами и боль, которую невозможно было терпеть. Назар не закричал, а замычал, хватаясь за забинтованную голову. Хотел было сорвать повязки, чтобы взглянуть по сторонам, но его придержали.

– Потерпи, милок, потерпи, – донесся чей-то голос. – Ты в госпитале лежишь. Радуйся, что живой остался, а не полетел журавушкой во родные места, не закурлыкал над хатой. И не заплачут родные над казенной бумажкой, что лег во сырую землю. Живым вернешься – это главное, а глаза…

И санитарка замолчала. Донесся стон, и она поспешила к раненому. Принялась его успокаивать, а потом принялась кликать врача.

Заметался Назар, застонал от боли. И снова услышал голос санитарки. А следом появился врач. Назар чуял, что его ощупывают, о чем-то говорят, но слов не разобрать. И снова ласковый голос санитарки. Так началась его госпитальная жизнь…

Он стоял на обочине и прислушивался к звукам. Левая сторона лица обожжена. Вместо глаза вмятина. Про волосы и говорить нечего. Клочками росли возле уродливого уха. Огнем зацепило и второй глаз. Бельмом затянуло половину. А врач говорил, что повезло, что немного еще видишь. А другие вообще слепыми возвращаются. И живут. И ты будешь жить. Главное – привыкнуть…

Назар взвыл, когда узнал, что лишился зрения. Пусть не полностью, но чуток осталось, как говорил врач. Да лучше бы его осколками посекло, чем без глаз остаться. А врач продолжал твердить, что ему повезло, а глянь на других, рук-ног нет, а они радуются, что в живых остались, что дома ждут не дождутся, когда они приедут. Ну и пусть, что без рук и ног, главное, что живые. И ты должен радоваться, что живым вернешься, а не журавушкой отправишься во родную сторону.

Донесся голос петуха. Назар закрутил головой. Неужто не съели? Петух снова заорал, но ответа не дождался и умолк. Со стороны полей окрики грачей. Наверное, ходят по влажной земле, теребят каждую травинку. Он прищурился, пытаясь рассмотреть грачей, да куда там – под носом еле видит. И матюгнулся коротко и зло…

Назар все стоял, не решаясь сделать первый шаг. В Васильевке осталась мать и все. Отца и брата убили на фронте. С братом рядышком воевали, а свидеться не пришлось. Журавушками домой отправились, как говорила старая санитарка. И будут кружить над округой, печально курлыкая. И заноет душа, заплачет…

Он прислушался. Почудился журавлиный крик с небес. Задрал голову, пытаясь рассмотреть журавлей в небе, и не удержался, зло матюгнулся. Все не мог и не хотел привыкать, что потерял зрение. Осколками посекло и огнем опалило. Рука плохо сгибается, не все осколки вытащили – с этим можно жить, а без глаз…

Назар чертыхнулся. Ладно, жениться не успел. Была у него невеста, да сплыла. Со школы дружили. Планы строили. Он уехал в город. И тут слух прошел, что его невеста, Валька Мохина, с другим загуляла. Нет, дураку, съездить и разобраться, а он с другой заявился в деревню и сказал, что это его невеста. А после учебы они сыграют свадьбу. И Валька поднялась на дыбы. Женись, если собрался, а про меня забудь. И как отрубила. Кинулся было Назар, да поздно. Хотел сделать назло ей, но получилось, что сделал хуже себе. И он уехал. А потом письмо прислали, что в конце октября у Вальки свадьба. Не удержался Назар, кинулся в деревню. Через речку Ветвянку поплыл, чтобы путь срезать. Едва выбрался на берег. Но опоздал. Издалека услышал, что свадьбу играют. Хотел прямо из-за стола увести Вальку, но мать встала на пути. Не позорь девку. Поздно. Сам виноват. Он видел Валькин взгляд. Казалось, сейчас кинется к нему и все у них будет по-прежнему, но Валька с горечью качнула головой, мол, опоздал ты, и повернулась к жениху за столом. И Назар понял, что это конец всем мечтам. Конец их любви. И Назар ушел, чтобы никогда сюда не возвращаться. И каждый день корил себя, что он натворил. Не Валентину винил, а себя, но уже поздно было что-то исправлять. А потом началась война и он ушел на фронт…

А сейчас радовался, наверное, что не женился. Калека не нужен никому, тем более Вальке. Она была красивой, а он стал уродом. И как бы они жили? Как бы она легла с ним в постель? Он бы до последнего своего часа корил бы себя за это. Да и любая баба бы не захотела бы с таким жить. Ну и хорошо, что не женился. Лучше остаться одному, чем портить жизнь другой. А мысли все равно про Валентину были…

Гавкнула собака. Назар тут же намахнулся сучковатой палкой, словно хотел ударить. И собака испугалась. Взвизгнула и кинулась прочь.

– Эй, прохожий, пошто животину пугаешь? – за спиной раздался скрипучий голос. – Она службу исполняет, а ты за палку хватаешься. Шагай, куда шагаешь, а собаку не тронь.

– До я уже пришел, – буркнул Назар. – Стою, а сам не решаюсь идти.

– Погодь-погодь… – Старик всматривался в него. – Случаем, не Назарка Иванов вернулся? Точно, он, ешкин малахай! О, как тебя покалечило! Ну ничего, дома поправишься.

А Назар стоял и не мог вспомнить, кто с ним говорит. По голосу не узнавал, а лицо не разобрать – мутное пятно и все на этом.

– Я не на гулянке был, – запсиховал он. – Взрывом покалечило. Не могу вспомнить тебя, старик. Это после контузии. Да и глаза не смотрят – выжгло. Да лучше бы вообще убило, чем так жить и других мучить.

– Дурень, что городишь! – замахал руками старик. – В журавушку успеешь превратиться. И так ваш батька и твой брат легли во сырую землю, чтобы журавлями взмыть в синь небесную, а ты болтаешь незнамо что. Ваша мамка с утра и до ночи боженьку просила, чтобы тебя, последыша, живым увидеть. Пусть покалеченный, но живой. Приходят куда хуже тебя – без рук и ног, и они радуются жизни, а бабы да детишки – тем более. А ты – эох…

Старик махнул рукой, кликнул собаку и потихонечку зашагал в сторону речки Ветвянки…

Васильевка большая. Она была раскидана по холмам, словно неведомый великан взял и раскидал избы. Туда десяток, а там с пяток, а в том месте целая пригоршня. И стоят избы среди березок, одни крыши виднеются.

Назар потоптался, покрутил головой, а потом зашагал в сторону дома, опираясь на суковатую палку. Он не захотел идти по деревне, а отправился вдоль речки, куда спускались огороды. И чуть было не промахнулся. Остановился. Прищурился, всматриваясь в окрестности. Чертыхнулся. Развернулся и по меже стал подниматься к дому, возле которого стояла большая береза. К майским праздникам береза покрывалась светло-зелеными листочками. Смотришь на них, а они словно просвечивают. А под березой стояла скамейка – это еще отец поставил. Его уже нет, а скамья так и будет стоять.

Осторожно прошел по двору. В некоторых местах, куда не попадало солнце, лежал грязный ноздреватый снег. Он прислушался. Тишина. Ан нет, в доме что-то звякнуло. Значит, мать дома. Назар медленно поднялся по ступеням. Дыхание перехватило. Родной дом. Он скрипнул половицей и не удержался, распахнул дверь. И встал на пороге, прислонившись к косяку. Мать…

– Мам, я вернулся. – Тощий вещмешок упал на пол, и он шагнул к ней. – Мать, я отвоевался.

Он стащил шапку, и мать охнула, увидев его обезображенное лицо, кинулась, повисла на нем и запричитала.

– Ну что ты, мам, – неуклюже затоптался Назар. – Я живой – это главное, как сказал старик с собакой, а имени его не помню. Живой, а остальное – это ерунда!

– Сынок, Назарушка. – Мать продолжала плакать. – Я уж не чаяла, что увижу тебя. И батя твой, и старший сынок журавушками вернулись, а потом от тебя перестали письма приходить. Я уж думала, что и ты во сырую землю лег, а потом сообщили, в госпитале лежишь.

Мать все говорила и говорила, а сама осторожно трогала его обожженное лицо и отводила взгляд от пустой глазницы. А потом всплеснула руками и закружилась по кухоньке.

– Ты же с дороги, сынок. – Она хваталась то за одно, то за другое и не знала, что делать. – Назарушка, умойся с дороги. А баньку вечером истопим. И гостей нужно позвать. Сын с фронта вернулся!

Назар прошел в горницу. Постоял, осматривая ее. Потом стащил с себя гимнастерку. На теле шрамы от осколков. Особенно руке досталось. Плохо гнется. Врач сказал, какой-то нерв перебит. Но не беда, можно и без него прожить.

Назар умылся. Долго фыркал под рукомойником. Потом взял чистую утирку. Докрасна растерся. Вытащил из вещмешка чистую гимнастерку. Надел. И уселся за стол, где мать уже поставила нехитрую снедь.

Едва он поднял стакан, где был мутный самогон, в дверь стукнули, и на пороге появился старый Илья – сосед, который недавно тоже вернулся с фронта.

– Здоров был, солдат! – сказал он, прошел к столу и положил небольшой сверток. – Это моя Наталья передала гостинчик. Я издали заприметил Назарку. Кликнул бабку, чтобы гостинчик спроворила. И подался к вам. Ну, рассказывай, солдат, как воевал. Вижу, награды блестят. Значит, не опозорил своих родителей. А что касается ранений – это не беда. Я едва живой вернулся с фронта. Думал, помру, но моя бабка выходила. На ноги меня поставила. И тебя поставим. Не мы первые, кого матери и жены выхаживают, и не последние. Мои еще воюют. Федька под Курском сгорел в танке, а младший пропал без вести… – Он помолчал, потом сказал: – Наливай, Марья. За встречу выпьем, да потом за наших, кто в журавушек превратился.

Выпили.

Следом еще по одной. И старый Илья засобирался.

– Все, пора и честь знать, – сказал он. – Корми сына, Марья. Потом к нам зайди. Наташа всякой травки даст. Отваром буешь лечить.

И ушел, притворив дверь.

До вечера покоя не было от гостей. И каждый норовил спросить, а не встречал ли наших мужиков. Как встретишь, фронт вон какой большой. И говорил каждому, что рядом с братом был, а свидеться не пришлось.

– Даже поговорить не удалось, – сказала мать, когда ушли последние гости. – Так и будут тянуться друг за дружкой, пока вся деревня не перебывает в гостях. Но всех можно понять. В деревне мужиков не осталось. Одни старики да калеки, а еще бабы с детьми. Вот вся наша гвардия… ты ложись, сынок. Дома всяко спится лучше…

Назар скинул одежку и завалился на топчан, прикрывшись старым тулупом.

…– Ах ты, паскуда! – заорал он и, размахнувшись, воткнул штык в фашиста, когда они залетели во вражеские окопы, а навстречу ему выскочил фашист, и все пытался передернуть затвор у автомата и не получалось. И он заверещал, когда Назар с размаха воткнул штык, выдернул и снова воткнул. – Убью, сучье вымя!

Развернулся. Ткнул еще одного. Неподалеку разорвалась граната. Следом протарахтела долгая очередь. Назар увидел, как упали наши солдаты, сраженные очередями. Снова взорвалась граната, и еще двое наших упали. Назар крутнулся. Бой шел в стороне. И рядом ни одного солдата. И на него с бруствера свалился фашист и принялся душить его. В глазах потемнело. Нечем стало дышать. Он закрутился, стараясь вырваться, и все искал нож, хлопая по голенищу сапога. А ножа не было. И воздуха не было. И Назар рванулся из последних сил и закричал протяжно, взывая к помощи. Рванулся в сторону и грохнулся. Закрутился, пытаясь нащупать врага, вывернулся из чьих-то рук, замахнулся, чтобы ударить, и тут услышал голос матери. Замотал головой, пытаясь открыть глаза, а вместо этого всего лишь мутное пятно. И плач матери…

– Сынок, ты же дома, – плакала мать, прижимая его к себе. – Говорили мне, а теперь сама убедилась, что так и будешь ночами воевать.

– До последнего часа своего будет сниться война, – растирая лицо, сказал Назар, уселся на топчан и вздохнул. – Снится, что воюю, а бывает, дружки погибшие приходят. Стоят и смотрят на меня, словно говорят, почему не помог, а теперь будут они жить мертвые рядом с живыми, станут курлыкать в сини небесной, словно напоминая о себе. Постоят рядом со мной, а потом уходят, чтобы в следующий раз снова вернуться…

И мать заплакала, проклиная эту страшную войну.

Таким оказалось возвращение Назара в родную деревню.

Первые дни никуда не выходил. В избе сидел, посматривая в мутное оконце, и редкие разговоры с матерью. Или выходил на крыльцо и сидел, кутаясь в ватник. Конец апреля. Вроде бы на солнышке тепло, а в тени еще снег лежит. Дороги раскиселило. Ни пройти ни проехать. Но наступал вечер и тянулись гости к ним. И каждый приносил гостинчик. Пусть немного, но несли и обижались, если он отказывался, мол, самим есть нечего, а вы несете. Мы же от души приносим, и отказываться – грех. И совали свертки и узелки матери. Но Назар всегда был рад табачку. На себе испытал, как туго без него. Курить хотелось, аж уши опухали. И радовался, когда солдаты делились куревом. И сейчас не отказывался, если приносили табачок.

А ночами, хоть не ложись. Едва задремлет, и снова перед ним встают дружки, погибшие в боях. Стоят и смотрят на него. А то батя и старший брат приходили. И было видно, радовались они, что Назар живым вернулся. А бывало, разговаривал с ними. Все жаловался, что в живых остался, да лучше бы лечь во сыру землю, чтобы журавушкой взмыть в синь небесную, а отец хмурился и говорил, что придет еще твое время, а пока не торопись в небеса. Живи, как другие живут, а мы будем приходить, чтобы о нас не забывали. И они словно в тумане исчезали. В такие дни Назар бывал задумчивым и хмурым. Так мало говорил, а тут вообще замыкался. Выйдет на крыльцо и садит одну самокрутку за другой, посматривая на деревню. Как вернулся, еще ни разу никуда не выходил. Только новости слушал, что гости приносили вечерами. А бывало, дед Евсей, что жил напротив, подходил, если видел, что Назар появился во дворе. Усядется рядом и начнет о чем-нибудь рассказывать. Всех в деревне переберет, обо всех скажет. А потом притихнет. Назар покосится, а дедок сидит, посыпохивает, пригревшись на солнце…

Но однажды Назар не удержался. Сколько ни сиди, а привыкать нужно. Надумал на речку Ветвянку сходить. Пока на фронте был, ночами снилась, как рыбу с мальчишками ловил. А вернулся и ни разу не был. Набросил ватник на плечи, взял палку, чтобы собак отгонять, хотя осталось их всего ничего в деревне. Открыл калитку и зашагал вдоль заборов. Потом свернул в проулок и по меже подался к речке, что заросла по берегам тальником.

Хоть зрения осталось всего ничего, но все равно чувствовал молодую травку, запахи листвы и нераспустившихся почек, но особенно чуял запахи воды и влажной земли. Земля – это особый запах. Еще со времен фронта, когда наступали фашисты, а им был дан приказ, чтобы ни шагу назад. И они стояли, отбивая атаку за атакой, а фашисты надвигались лавиной, которой, как казалось, конца и края не видно, а их оставалось всего ничего, но они стояли насмерть, потому что стояли за свою землю, за отцов и матерей, за жен и малых детей – за свою Родину-мать. Все меньше и меньше оставалось наших бойцов, и все чаще с небес доносились тоскливые крики журавлей, что кружились над полем боя, а потом уносились во родные места и курлыкали протяжно и печально… И тут Назар увидел, как на него несется немецкий танк. Едва он успел лечь на дно окопа, как над головой загрохотали гусеницы. И закрутился танк, стараясь похоронить Назара в его окопе. Сровнял с землей и двинулся дальше. Но зашевелилась земля. Медленно появился Назар из заваленного окопа, держа в руках бутылку зажигательной смесью. Откинулся на спину, чиркнул, не услышал, а почуял шипение, и словно в замедленном действии бросил. Видел, как бутылка разбилась о моторный отсек и взметнулось пламя. А дальше наступила тьма…

С той поры вдоволь нанюхался земли, пока выбирался из заваленного окопа. И нанюхался, и наелся, выкарабкиваясь наружу. Видел, как полыхнул танк, и потерял сознание. Потом сказали, что повезло ему, что вылез, а то бы могилой мог бы стать окоп…

Ощупывая дорожку суковатой палкой, Назар добрался до берега Ветвянки. Хотел было спуститься с обрыва, но побоялся – высоко и круто. Навернешься, и обратно не выберешься. Так и будешь куковать, пока тебя не вытащат.

Он остородно подошел поближе к краю и присел на траву. Провел рукой по ней. Молоденькая. Сорвал травинку, растер в руках. Понюхал. У, какой запах!

Назар достал кисет. Скрутил цигарку и задымил, прислушиваясь к бормотанью переката, а сам все слушал, как в кустах заливались соловушки. Пахло речной водой и тиной. Вроде на солнце тепло, а потянет ветерок и сразу зазнобило.

Донеслись голоса ребятишек, которые торопились вдоль берега. Останавливались. Слышно было, как бросали камни в воду, наблюдая за кругами на поверхности, а потом бежали дальше. И притихли, заметив Назара на краю обрыва. Зашептались. Осторожно прошли мимо него, а потом припустили по берегу.

Следом еще легкие шаги.

– Здравствуй, Назар! – И Назар непроизвольно сдвинул шапку на обгоревшую сторону лица. – С возвращением, солдат! Не прикрывай шрамы, солдат. Они получены в бою. Гордись ими. И не прячься от людей. Мне говорили, что ты вернулся, а забежать времени не найти. В нашу Вастльевку детдом перевели. Там работаю вместе с Марийкой, женой Ефима. Едва справляемся с сорванцами. Так и норовят на фронт сбежать. Вот и сейчас перехватила на дороге.

– Это они сейчас пробежали? – запнулся он. – Слышал голоса.

Не поворачиваясь, он махнул рукой.

– Да, наши сорванцы, – сказала она и вздохнула. – А ты моего Леонтия не встречал? Может, сталкивались…

И снова тихий вздох.

– Нет, Варь, не виделись. – Он понял, что возле него остановилась Варвара Шаргунова. – Там столько народу, что рядом пройдешь и не заметишь. Со старшим братом рядом были и ни разу не повстречались. Вернется твой Леонтий, никуда не денется. Главное – верь!

– Да я верю, – снова вздохнула она. – Как ушел на войну, до сих пор ни одной весточки не получила. Но я верю, что он вернется. А ты, Назар, не сторонись людей. Они все понимают…

Сказала и заторопилась вслед за своими сорванцами.

А Назар остался сидеть на берегу Ветвянки.

Он прислушался. Показалось, с небес доносится курлыканье журавушек. Он вздохнул. Вот еще солдатские души возвращаются в родные края. И будут кружить над домами, и станут курлыкать, словно говоря, что это мы вернулись – ваши отцы и сыновья, а люди не понимали, о чем они говорят. И закурлыкают печально журавушки, закружатся над домами. А потом умчатся в синь небесную, но всякий раз будут возвращаться, о себе напоминая…

Назар долго сидел на берегу. Слушал картавый перекат, щелканье соловьев, редкий раз пролетали курлыкушки, и тогда он надолго застывал, прислушиваясь. Со стороны деревни гавканье собак, два или три петуха подавали голоса, но самое редкое – это мычание коровы.

Скрип-шлеп, топ-топ-топ – это шли Ерохины. Всегда вместе, всегда вдвоем. Мать рассказывала, что у дядьки Ерохина все остались на войне. А мальчонку подобрал в госпитале, как две капли воды похож на младшего, на Алешку. И даже имя такое же у мальца. Пусть живут. И ему радость, и мальцу семья…

– С возвращением, Назар, – за спиной раздался голос дядьки Николая. – Как живешь, солдат? Все воюешь ночами? – Он вздохнул. – Я тоже воюю. Наверное, все мы, кто был там, ночами возвращаемся на войну, чтобы встретиться с ними – погибшими дружками, которые легли во сыру землю, чтобы журавушками подняться в синь небесную. Эх, жизня!.. А это мой сыночек, Алешенька…

И подтолкнул мальца к нему.

И правда, мальчишка был похож на погибшего сына.

Назар неумело погладил его по голове.

Малец смотрел на него, а взгляд серьезный, как у взрослого. Наверное, у всех ребятишек, кто глянул в глаза войны, такие же взгляды, как у Алешки.

– А вы, дядька Николай, как поживаете? – сказал Назар и повернулся обожженным лицом к нему. – Мать говорила, будто ваш дом сгорел.

Он коротко махнул покалеченной рукой.

– Эка, как тебя зацепило, – не удержался, качнул головой Николай. – Ничего, главное, живым вернулся. Радость для матери. Береги ее. А дом… да, сгорел. И в землянке жили, и времянку ставил. А сейчас с Алешенькой за новый дом взялись. Вдруг старшие сыны вернутся, а у нас новый дом ждет.

– Ну, тогда и меня в помощники записывай, – криво улыбнулся Назар. – Правда, от меня толку мало, но все же буду помогать. Вон, Алешка подскажет, что делать. Да, Алешка?

Малец с серьезным видом кивнул, а потом повернулся к Николаю.

– Батя, айда. Я покажу, где старые скобы видел, – сказал он. – В хозяйстве пригодятся.

– Хозяин растет, – едва заметно улыбнулся дядька Никалай. – А строгий растет – страсть! Иногда сам боюсь…

И они пошли. Скрип-шлеп, топ-топ-топ…

А вскоре поднялся Назар. Медленно зашагал по меже. По проулку вышел на улицу. Постоял, прислушиваясь у шуму. Где-то гомонили ребятишки. Наверное, там был детдом. Мимо неторопливо протрусила собака. Гавкнула, заметив палку в его руках, сослужила свою службу и отправилась дальше по своим собачьим делам.

Назар неторопливо зашагал в сторону дома. Он вспоминал слова Варвары, что не нужно скрывать свои шрамы, полученные на войне. А ведь она правду сказала. Я не на гулянке был, а воевал за них, за землю нашу. Так почему же я должен скрывать это? Душой понимал, но…

Он толкнул калитку и зашел во двор. В избу не стал проходить, а уселся на крыльце и закурил. Назар сидел, подставляя лицо под солнечные лучи. Жмурился. Было тепло. А на душе появилась радость. И он не мог понять, откуда она взялась. Эти годы, что провел на войне, отучили его улыбаться. Нет, почему же, он смеялся, когда с солдатами шутили, потому что без шуток на фронте тяжело. Шутки любили. И он подшучивал над другими. А потом узнал о гибели отца и брата. А следом сам чуть было не погиб. И сколько месяцев провел в госпитале с забинтованной головой, с покалеченной рукой, которую собирали по кусочкам и сделали почти как новую, так говорил врач. А когда увидел в зеркало свое обезображенное лицо, ему жить не хотелось. Чуть не взвыл, когда еле-еле рассмотрел, что с ним стало. И грохнул осколок зеркала о пол, чтобы не видеть эти страшные шрамы и пустую глазницу…

Заскрипела дверь. На крыльце появилась мать. В старенькой кацавейке, платок на плечах, сама простоволосая, она присела рядом с ним на ступеньку и зябко повела плечами. Назар покосился на нее, но промолчал и снова задрал лицо вверх и зажмурился. Как-то непривычно было, что стоит тишина, что не свистят пули и не тарахтят пулеметы. Не слышно разрывов снарядов и стонов раненых. Не было этого, что слышал изо дня в день. А сейчас перед ним мирная жизнь и вдалеке заорал петух, а там кричат ребятишки. Наверное, играют. Да уж, где-то идет война, а здесь мирная жизнь, и он находится в ней. И это было непривычно. Ему все казалось, что сейчас поднимется ротный, взмахнет пистолетом и протяжно закричит: «В атаку!». И он вскочит с солдатами. Закричат: «Ура!» – и помчатся на врага, чтобы гнать его с нашей земли, чтобы никогда, сволочи, не совались к нам, потому что нас не победить. И Назар заскрипел зубами протяжно, знобко – зло…

– Опять про войну думаешь? – покосилась мать. – И днем думы о ней, а ночами тем более.

Мать вздохнула и сгорбилась.

Назар покосился. Мать превратилась в старушку с той поры, как они ушли на фронт. Маленькая стала, сухонькая. И голова седая. Он вздохнул.

– Да, мам, о ней, проклятой, думы мои, – помолчав, сказал он. – Кто побывал там, тот до последнего своего часа о ней не забудет. Так и будет сниться ночами. Так и будут приходить погибшие дружки, кто в синь небесную поднялись журавушками. Будут стоять и смотреть. И ни словечка не скажут. А потом словно в тумане исчезнут. Утром поднимешься, а в душе тоска…

Сказал и принялся скручивать цигарку, а руки трясутся, махра рассыпается…

Мать покосилась. Молчком забрала кисет. Свернула козью ножку и подала ему.

– Ты бы сходил куда, – сказала она. – Вон, кто вернулся, у Семена собираются. Видать, тоже душами маются. Я бы бутылочку дала. Есть у меня припасенная. Посидел бы с ними, поговорил. Глядишь, на душе бы стало полегче, а то маешься, как неприкаянный…

Назар снова покосился на нее, но промолчал.

– Жениться бы тебе, Назарка, – неожиданно сказала мать. – Глядишь, ребятенок бы появился. Мне бы в радость, и у тебя заботушки бы прибавилось. Может, и дум бы стало поменьше.

Сказала она и задумалась.

– Придумала тоже – жениться, – буркнул Назар. – Я мимо зеркала прохожу и отворачиваюсь, чтобы себя не видеть. А ты – бабу…

Он мотнул головой и нахмурился.

– С лица воду не пить, как говорится, – упрямо сказала мать. – Вон сколько девок вокруг. Или все о своей Вальке сохнешь? Так одна живет. Не сложилась жизнь с мужиком-то. Еще до войны разбежались. А больше никого не захотела принимать. Видела ее, когда ты воевал. Про тебя спрашивала. Я ничего не утаила. Все рассказала, как есть. Она привет передавала…

– Ты ничего лучше не могла придумать? – взвился Назар. – Моей мордой детишек пугать, а ты Вальку чуть ли не сватаешь. Подумала бы перед тем, как разговор говорить. Дай бутылку! К Семену пойду, а то разлаемся…

Он сунул бутылку в карман, в другой положил небольшой сверток со снедью, как сказала мать, времена голодные. Прихватил кисет и подался со двора.

Прошел по улице вдоль нескольких домов и только заметил, что шагает без своей спутницы – палки. Хотел было повернуть обратно, но раздумал. Появись, мать снова заведет разговор про женитьбу, да еще Вальку приплетет. Нужен он ей, как корове пятая нога. Хотя, что говорить, на фронте частенько о ней вспоминал, но гордость не позволяла ей накисать, хотя не знал, что она одна живет. А сейчас тем более не пойдет к ней. Сразу скажет, пока был здоров, не нужна была, а теперь прибежал. Не дождется! И Назар зачертыхался…

Он остановился. Закурил. Прищурился, пытаясь сквозь мутную пелену рассмотреть, где он стоит и в какую сторону ему шагать. Он помнил, что Семен жил далековато от них. И нужно было идти в сторону речки, его изба стояла чуть ли не на краю обрыва. Ведь не зря же называли Васильевку пьяной. Она была раскидана по пологим холмам, где-то больше домов, в других местах меньше, а там всего штук пять изб виднеется. И вот среди этих пяти домов была и Семеновская изба.

Придерживаясь за заборы и плетни, Назар осторожно зашагал по деревне. Спотыкался и падал. Поднимался. Чертыхался и снова шагал. Он уж много раз пожалел, что не вернулся за палкой. Это в избе или во дворе он мог пройти с закрытыми глазами, а тут нужно каждый шаг делать на ощупь. Хоть ложись и ползи, как на фронте бывало. Но там было легче, как ему казалось, а тут сам нечистый голову сломит, а он тем более…

– Здоров был, Назар! – со стороны донесся старческий голос. – С возвращеньицем! Куда лыжи навострил?

– К Семену Мытникову иду, – приостановился Назар и закрутил головой. – А с кем я говорю? Что-то не припоминаю по голосу…

Он пожал плечами.

– Дык, дед Лександра я, – захекал старик. – Помнишь, как крапивой лупцевал, когда с дружками в колхозный сад залез? Хотел из берданки солью стрельнуть, да пожалел вас, оглоедов.

И тоненько засмеялся.

– А, помню, конечно, – закивал Назар. – Я уж думал, тебя на свете нет, а ты еще небо коптишь, дед Лександра.

И тоже криво засмеялся. Радовался, что узнают в деревне.

– А что со мной будет? – снова захекал старик. – Всех своих схоронил, а про меня, наверное, позабыли. Говоришь, к Семке идешь? Дык, мимо проскочил. Тебе нужно в проулок свернуть и по нему спускаться к речке.

Назар зачертыхался.

– Ладно, дед Лександра, я пошел. – Он развернулся и, придерживаясь за забор, зашагал. – Будь здоров, старик!

И снова заспотыкался. Падал. Поднимался и снова шагал, стараясь вспомнить дорогу. Редкий раз останавливался, когда его окликали. Недолгие разговоры и снова шел по разбитым, едва просохшим дорогам, пока не добрался до дома. Открыл калитку. Поднялся по ступеням, толкнул дверь и зашел, ударившись лбом об косяк.

– Здоров был, Семен! – потирая ушибленный лоб, сказал Назар. – Гостей принимаешь?

И затоптался возле двери.

Донеслись шаги, и из горницы появился Семен. Босиком, в галифе и гимнастерке с красной нашивкой о тяжелом ранении. Один рукав болтался. Из второго выглядывала покалеченная кисть. Он облапил Назара одной рукой и подтолкнул.

– Здоров был, солдат! – забасил он. – С возвращением, Назарка! Наши ряды пополняются. Проходи…

Назар не стал проходить в горницу. Остался в задней избе. Знал, что Семен бобылем живет. Назар подошел к столу. Положил сверток, а рядом поставил бутылку. Достал кисет и уселся на шаткую табуретку.

– Давай, Семка, выпьем за возвращение, – сказал он, выдернул тугую пробку, и по кухоньке потянуло сивухой. – Фу, зараза, вонючая!

Назар передернул плечами.

Они разлили по стаканам. Развернули сверток, в котором лежало несколько полураздавленных картошек в мундирах – это Назар раздавил, когда падал, горка мелкой рыбешки, кто-то из соседей поделился, пара лукавиц да головка чеснока. Вот все угощение. Да Семен поставил большую чашку с кислой капустой.

Они взяли стаканы. Не успели выпить, в дверь стукнули, и на пороге появился сосед, Николай Морозов, с ведром в руках, в котором была видна картошка с ростками, немного свеклы и с пяток луковиц.

– Здорово, мужики! – сказал он и поставил ведро возле печки. – Это моя Аннушка передала. Немного, но прожить можно. С возвращением, Назар! – Он ткнул широкую ладонь, здороваясь, громыхнул табуреткой и присел рядом. – Видел Генку Козина. К тебе собирался. Тоже что-то хотел принести.

Едва договорил, дверь распахнулась, и в избу ввалился Геннадий в солдатской форме. В руках залатанный мешок. Он оставил его возле входа. Подошел и облапил Назара.

– Здоров был, солдат! – чуть ли не прокричал он. – Не обращай внимания – это после контузии. Врач сказал, что пройдет. Набрехал, наверное. Ору да ору.

И он громко захохотал, шлепая ладонями по ногам. И затряслась голова, в страшном оскале открывая щербатый рот. И схватился он за голову. Застонал протяжно, громко и – больно…

– Все, Генка, успокойся, – прижимая его голову к себе, забасил Семен и оглянулся на Назара. – Ни радоваться нельзя, ни злиться. Сразу трясучка нападает. Все, Генка, все…

Он дождался, когда Генка притихнет, налил в стаканы и поднял.

– Ну, братцы, с возвращением!

Они чокнулись. Выпили. Закряхтели. Передернули плечами и потянулись к незамысловатой закуске.

– Давайте-ка, братцы, выпьем за всех погибших, кто лег во сыру землю, что журавушками поднялись в синь небесную!

Подняли стаканы. Замерли на мгновение. У каждого было, кого вспомнить и помянуть. Не чокаясь, выпили. Молчком достали махорку и закурили, выпуская сизый дым.

– Да, много журавушками вернулись в родные края, – вздохнул Семен. – Меня рано списали. Вернулся, а бабы плачут. Радуются, что живым вернулся, а некоторые плачут – похоронки пришли. Глянул, а в деревне одни старики и бабы, и я среди них. И такая тоска меня взяла, хоть волком вой. И выл, и головой бился, когда оставался один…

Сказал и замолчал, лишь зубами заскрипел – протяжно и знобко.

Все молчали. Курили. О чем-то думали. А о чем они могли еще думать, как не о своих семьях, о друзьях-товарищах, которые остались на поле боя, но журавушками взмыли в небеса, о дружках, с кем воевали и которые сейчас гонят фашистов в хвост и гриву. Да обо всем думали и о жизни тоже…

– А что за тележку ты делаешь? – Семен взглянул на соседа. – Что собрался возить на ней? Даже мешок не положить. Слишком маленькая…

– А, эта, что ли… – Николай мотнул головой. – Для Корнея делаю. Оторвало ноги по самую мошонку. Как привезли его, ни разу на улице не был. Сиднем сидит перед окном и все на этом. Я заходил к ним. Баба нарадоваться не может, что живым вернулся, а он зубами скрипит. Говорит, лучше бы там остался, лучше бы журавушка закружил над двором, чем безногим быть. Ну, я и предложил, что сделаю коляску. И работа будет у него. Я с председателем говорил. Тот пообещал пристроить на ток или в мастерские. Будет бумажки перебирать. Корней обрадовался, когда узнал. Прохода не дает. Поторапливает.

– Да, досталось мужику, – громко сказал Геннадий, и снова затряслась голова в страшном оскале, и опять схватился он за голову и сидел, пока не успокоился. – А сколько таких корнеев возвращается домой – не счесть. А сколько еще вернется – одному богу известно. И нам досталось немало. Каждую ночь воюем. И будем воевать, пока нас на мазарки не снесут. И тогда журавлями поднимемся в синь небесную, чтобы жили мы – мертвые рядом с живыми. И будем жить, пока помнят о нас.

И снова затряслась голова в страшном оскале.

– Правду говорите, братцы, – сказал Назар, нащупал кисет и принялся на ощупь скручивать цигарку. – Помню последний бой. Поднялись с дружком в атаку. Всю войну бок о бок провоевали. А тут в атаку закричал взводный. Дружок первым бежал, а я за ним. Приостановился, чтобы винтовку перезарядить, а тут снаряд рванул, где дружок был. И нас обоих одним снарядом. От него ничего не осталось, как сказали, а я боком стоял. Помню взрыв и пламя обожгло лицо, вспыхнул как свечечка и все на этом. Очнулся в госпитале. А когда увидел себя в зеркале, жить не хотелось. Эх, война проклятущая!..

Он задымил быстро, коротко – зло.

– А у нас во взводе был солдат, сколько воевал, ни одного ранения не было, – сказал Семен. – Вся шинелька в дырках, даже сапоги распарывало осколками, а на нем ни царапинки. Словно заговоренный. А воду боялся как черт ладана. А тут нужно было переправляться через речку. Вроде неширокая, но глубокая. Этот солдат весь извелся. Утону и все тут! Говорит, плавать не умеет. Да еще какая-то цыганка нагадала, что не от пули смерть примет, а от воды. ну, и правда, ни одна пуля не задела, а тут речка перед ним. Все, смерть за ним пришла. Уперся. Не буду переправляться и все тут. Лучше на этом берегу сдохну, но в воду не полезу, хоть под трибунал отдавайте. И отдали бы, если не наш старшина. Говорит тому, что тоже плавать не умеет. И решил на бревнах переплыть. Плоты большие. В них легче попасть, а в пару бревен промахнуться. В общем, уговорил солдата и даже пообещал, что рядом поплывет. Они связали по два бревнышка. Солдат для пущей верности попросил, чтобы его привязали, а то со страху он может руки отпустить и тогда прямиком на дно отправится. Все сделали, как он просил. И тут началась переправа. Фашисты как принялись из орудий садить! Гляжу, плоты, словно щепки, разлетаются. Осталось немного до берега. И тут вижу, как нашего солдатика подкинуло взрывом и перевернуло плотик. А он же привязанный был! Все, хана солдату. Я уже на берегу был, когда это увидел. Кинулись к нему. Плот быстрее перевернули, авось еще живой. И видим, солдатик наш рот разевает, а глаза выпученные, морда красная и тужится, того и гляди лопнет. Отвязали его, а от него таким духом тянет, словно пареной репы объелся. В общем, того…

Семен замолчал, о чем-то задумавшись.

– А что с солдатиком-то стало? – Кто-то не удержался. – Живой остался?

– Живым-то остался, – задумчиво сказал Семен. – Но полные портки навалил. Как увидел, что на берегу стоит, так от радости с полными портками и кинулся на немцев. Те, наверное, подумали, что русские новое оружие применили – такой дух стоял пареной репой, что они врассыпную бросились, а некоторые в плен сдались, лишь бы в душегубку не попасть…

– Он обделался, что ли? – сказал Николай, а потом расхохотался.

Вслед за ним громыхнули остальные. Посмотрят друг на друга и снова хохот, от которого, как казалось, вылетят стекла.

– Слышь, Семка, помнится, ты же плавать не умел, – вытирая слезы, сказал Геннадий. – Уж не про себя ли ты рассказал?

И хохот грянул еще сильнее.

– Эть, придумают же, – удрученно сказал Семен. – Хоть ничего не говори. Сразу же приписали.

Он махнул рукой, посмотрел на них и загоготал, шлепая покалеченной рукой по столу.

Они засиделись допоздна. Кто-то притащил еще бутылку. Выпивали. И снова нескончаемые разговоры. Говорили обо всем. Но в основном вспоминали войну. За столом были все свои, кто прошел через войну, кто испытал то же, что и другие. И поэтому открывали свои души, и они были похожи – эти солдаты войны.

Давно стемнело, когда стали расходиться по домам.

– Назар, может, останешься? – сказал Семен и протяжно зевнул. – Ночь на дворе, как пойдешь?

– Дойду, сказал Назар, набросил на плечи фуфайку, шапку на глаза сдвинул. – Сюда добрался, и до дома дойду.

Он осторожно вышел на улицу. Долго стоял, прислушиваясь к деревне, и щурился, всматриваясь в редкие тусклые огоньки. Медленно шагнул и тут же растянулся.

– Растуды твою качель! – не удержался, рявкнул он. – Хоть под забором оставайся.

Но все же заелозил и принялся подниматься.

– Давай-ка помогу добраться до дома, – в темноте кто-то подхватил его.

Назар засопел, вырывая руку. Что-то знакомое показалось в женском голосе. И даже запах волос, когда она наклонилась к нему, тоже показался знакомым. Он закрутил головой. Отшатнулся.

– Еще не хватало, чтобы меня баба до дома провожала, – взвился он. – Я и сам в состоянии дойти.

– Уже заметила, в каком состоянии, – и в темноте раздался короткий смешок.

И снова его подхватили под руку.

– Ты? – даже не удивленно, а с яростью, что ли, рыкнул он. – Решила посмеяться надо мной, или надумала пожалеть калеку? И без тебя обойдусь, Валька.

Он рванул руку. Споткнулся и упал навзничь. Это была его первая любовь – Валька – гордая и неприступная, которая не простила его и выскочила замуж без любви, ему назло. А он все эти годы помнил о ней. И наверное, она оберегала его от смерти там – на фронте. А сейчас, когда она стояла рядом, Назар взбеленился.

– Да нужен ты мне! – вскинулась она. – Мать попросила, чтобы за тобой зашла. Нечего мне показывать характер. А то я свой покажу. Ты меня знаешь…

И не слушая его, подхватила под руку и повела по темным улицам в сторону дома.

Они шли, ругались. Спотыкались и оба падали. Снова поднимались и шагали по колдобинам, пока не добрались до дома. Ввалились в калитку. Снова упали. И уже не было силы подняться. Поддерживая друг друга, добрались до крыльца и молча уселись, стараясь прийти в себя.

Хлопнула дверь в избе. И на пороге появилась мать с керосиновой лампой в руках. Прищурилась, рассматривая при тусклом свете, потом всплеснула руками.

– Божечка мой! – воскликнула она. – Вас собаки драли или по деревне катали?

– Это Назарка меня по всей деревне катал. – Валентина ткнула в него пальцем и принялась осматривать порванное платье и фуфайку. – Ничего себе – проводила до дома. Нет уж, я лучше домой пойду. Целее буду.

И она принялась приводить в порядок растрепанные волосы, повязала платок и взялась счищать с одежды грязь и пыль. А потом поднялась, чтобы уйти.

– Не уходи, – неожиданно сказал Назар и похлопал по ступеньке. – Посиди со мной, как раньше бывало…

Валентина присела.

Назар сидел и молчал.

Она тоже не шевелилась.

Мать потопталась возле них, что-то спросила, они не ответили. Мать протяжно зевнула, прикрывая ладошкой рот, и скрылась в избе.

Они сидели и молчали.

– А помнишь, как я перед ледоставом через Ветвянку переплыл, когда ты замуж выходила? – неожиданно сказал он. – И опоздал…

– Дурак был, потому и поплыл, – помолчав, сказала Валентина. – Мог бы по мосту пройти. А если бы простыл да помер? Сейчас бы не пришлось сидеть…

Они снова замолчали.

Каждый думал о чем-то своем. Наверное, вспоминали прошлую жизнь. Да, скорее всего, что так и было…

Они долго сидели на крыльце. Едва заметно занимался рассвет. Темные предутренние сумерки окутали деревню.

– А я вспоминал тебя… – запнулся Назар. – Особенно на фронте. Наверное, ты оберегала меня от смерти…

Сказал и замолчал.

– И я вспоминала тебя, – задумчиво сказала Валентина. – Каждый день, месяцы и годы – всегда…

И тоже замолчала.

Они сидели и смотрели, как разгорался рассвет.

– И что теперь делать? – Он запнулся. – Я же вон какой…

Не договорил. Вздохнул.

– Надо жить, Назар, – наконец сказала она. – А как у нас сложится, чтобы людей не смешить – это от нас зависит…

И все так спокойно, словно она заранее все знала, что с ними будет.

Они продолжали сидеть, посматривая на рассвет. И вдруг внутри этого рассвета несмело защелкал соловей. Ему завторил другой, за ним еще один. И вот уже целый хор завел соловьиные трели.

Где-то еще шла война, а они слушали, как заливаются соловьи, смотрели на узенькую полоску рассвета и думали о будущей жизни. И они сидели на крыльце и внутри рассвета, и в то же время они были в нем – этом будущем – светлом и долгожданном…