Время пришло, некуда стало торопиться. Молодость пролетела, когда хотелось самого себя перегнать и всегда быть с флагом впереди. Торопился жить, старался все дела переделать, которых всегда было непочатый край, всё хотел обнять необъятное, но прошли годы и настал момент, когда оглянулся и глазам не поверил, что жизнь-то проходит, а он не заметил её, не познал – эту самую жизнь, потому что, кроме работы, ничего не видел. И захотелось повернуть время вспять, но не для того, чтобы снова пропадать на работе, не замечая ничего вокруг, а вернуться и хотя бы всего лишь немного, всего какое-то мгновение пожить другой жизнью, испытать, что это такое…

А сейчас, когда наступала поздняя осень и, казалось бы, вот-вот сыпанет снег, Петр Акимов отправлялся в забытую богом деревушку, от которой осталось всего ничего дворов. Несмотря на непогодь, уходил к речке Ветвянке. Усаживался возле костра, смотрел на серую застывшую воду, низкие облака, слушал шорох осенней мороси и вспоминал прошлое, перебирал жизнь, пытаясь разложить её по полочкам, и понимал, что, кроме работы и учебы, ему вспомнить не о чем, потому что ничего другого он не видел, в чем и винил себя. Сидел и вспоминал далекое прошлое, когда еще были живы родители, и себя – молодого и задорного, с красным дипломом в руках, а перед ним был необъятный мир, и хотелось раскинуть руки и закричать радостно и восторженно и казалось, что впереди долгая и нескончаемая жизнь, в которой он всего сможет добиться. Да, многого добился, но еще больше мимо него не прошло, а промелькнуло, а он даже не заметил.

А еще он приезжал сюда, чтобы заглянуть в свою душу и подумать, а может, встретиться с одиночеством или себя найти в одиночестве, не которое сопровождало его всю жизнь, а другое одиночество. Даже оно бывает разным. В городе одиночество суматошливое, как сама городская жизнь. Вроде люди спешат, каждый торопится по своим делам, и ты вслед за ними бежишь, чтобы не отстать, но лучше перегнать и быть с флагом впереди. Вроде все вместе, все рядышком и поддерживают друг друга, а присмотришься, каждый шагает своей дорогой. И получается, вокруг много людей, но каждый шагает со своим суетным одиночеством. А здесь, в этой Васильевке, где жителей-то осталось на несколько холмиков на погосте, как сказал один старик, тоже чувствуешь себя одиноким, но здесь другое оно, более близкое для его души, а потому – желанное. Оказывается, его не нужно искать. Достаточно приостановиться, прислушаться и понять себя, осмотреться и заглянуть в свою душу и почувствуешь, что одиночество вокруг и внутри тебя – тихое и благостное, светлое и задумчивое, как природа поздней осенью. И мысли такие же неторопливые и спокойные, теплые и чистые, несмотря на осеннюю непогодь…

Каждый год Петр Акимов приезжал поздней осенью в Васильевку, от которой осталось-то дворов десять, а может пятнадцать, но и те разбросаны друг от друга, что не докричишься. Он приезжал сюда, чтобы заселиться в крайнюю избу, стоявшую подле березового колка, что был чуть ли не на берегу извилистой речки Ветвянки. Березы не любят большую воду, сторонятся ее, а эти прижились, но стволы у них изогнутые и корявые, а кора не светлая, как у всех берез, а черная и рыхлая, разотри между пальцами и посыпется словно песок, а некоторые березки уже валялись на земле, может, бурей выворотило, но скорее всего от старости. У каждого дерева, как и человека, свой век, и каким он будет – этого никто не знает, тем более – ни люди, ни деревья…

Приезжая сюда, Петр Акимов бродил по округе, но чаще уходил в березовый колок, что был возле речки. Под вывороченным комлем, в своем убежище разводил маленький костер, а хвороста было предостаточно. Осенняя морось сеет весь день, скрывая округу в туманной дымке. Присядешь возле костра – тепло от него, и ты со своими думами и светлым печальным одиночеством…

Много лет прошло с той поры, когда он перестал ездить в осточертевшие санатории и дома отдыха, куда каждый год выделяли путевку. Если присмотреться, везде одинаково, как отдых, так и лечение. Казалось, даже соседи попадали все на одно лицо. С утра и до позднего вечера одни разговоры про работу, кучи неизлечимых диагнозов, от которых умереть легче легкого, а уж инвалидом стать и того проще, но все они – эти соседи, сразу становились здоровыми при виде бутылки на столе, а донжуанами были почти все если не на деле, так на словах…

Казалось, всё должно быть наоборот, чем старше становишься, тем больше хочется комфортной жизни. Хочется отдохнуть, чтобы за тобой поухаживали и позаботились. Прогулки по аллейкам парка. Долгие беседы ни о чем с новыми знакомыми. Ну и постараться показать себя бравым кавалером, когда делали вечера отдыха в санатории или на курорте. И от вкусненького не откажешься, что уж скрывать-то, но именно это и стало надоедать Акимову. И чем старше становился, тем меньше манили санатории и курорты, а хотелось непонятно чего, а чего и сам не знал. Всякий раз одолевало беспокойство, когда отправлялся в очередной отпуск, где ждала спокойная и ничегонеделающая жизнь. Душа была не на месте, а объяснить себе, понять свою душу – он не мог. Сказать, что пресытился курортами – наверное, нет. Всё же раз в год ездил. Так и в этот раз получилось. Отпуск был на носу и нужно решать, куда отправиться – в санаторий, где можно подлечиться, или на курорт, чтобы отдохнуть и позагорать возле моря. Конечно, можно было еще на турбазу уехать или пойти с группой в поход, но опять-таки что-то не хватало ему в этой современной сегодняшней романтике, где всё было расписано до мелочей. И ему всё чаще хотелось одиночества. Забиться бы в какую-нибудь щель, чтобы никого не видеть и не слышать, чтобы и тебя не тревожили, и остаться наедине со своими беспокойными мыслями и своим уже привычным одиночеством…

В один из дней, вернувшись с работы, Петр Акимов присел на лавочку возле подъезда. Достал сигареты. Закурил. Рядом пристроился сосед. Разговор ни о чем. Односложные вопросы и такие же ответы. И тут Акимов посетовал, что отправляют в отпуск, а ему ох как не хочется тащиться на курорт. Вообще ничего не хочется, всё до такой степени обрыдло, что одно желание – закрыть бы глаза и чтобы никого не видеть и не слышать. Сосед рассмеялся.

– А что тут голову ломать, – хохотнул он. – Ты ж, Петро, в своих санаториях и курортах уж который год по замкнутому кругу ходишь. Вроде отдыхал, а вернешься домой, и словно никакого отдыха не было да и вспомнить нечего – это главное. Ну о чем можно вспоминать, проторчав целый месяц в санатории? Завтрак, обед, тихий час, полдник и ужин, вечерний променад по территории санатория, вечер отдыха непонятно от чего, редкий раз походы в магазин, где бутылку возьмешь и с соседями по палате выпьешь на ночь глядя, а еще с какой-нибудь бабешкой на лавочке поворкуешь или по той же аллейке пройдешься и всё на этом. Ты, Петро, взял бы и бросил эти курорты и отправился куда глаза глядят. Ткнул пальцем в карту, собрал манатки и уматывай на поезде или самолете. А там найдешь, где остановиться. И чем дальше в глушь заберешься, тем лучше, как для организма, так и для твоей души. Сразу все болезни пройдут.

– И куда ехать прикажешь? – с насмешкой сказал Акимов. – Страна преогромная! Попаду в Северный полюс, так я должен ехать, чтобы задницу морозить. Ну ничего себе – отпуск называется!

– Вот-вот, о чем и говорю! – ткнув пальцем в небо, сказал сосед. – Ткнул и поехал. Страна огромная, а глухих мест еще больше, где живут настоящей жизнью, а не той, которая перед глазами проходит. Мы привыкли к городам, к цивилизации, спать на белых простынях, с вилки-ложки кушать, а ты, наоборот, уезжай от нее – этой цивильной жизни, забейся в глухомань и попробуй прожить свой отпуск, как тамошние люди живут. Сам же говоришь, что тебе нравится одиночество и тишина, но самое главное – твоя душа обретет покой. Я знаю, что говорю. На себе испытал…

Сказал, но не стал объяснять. И понимай его как хочешь.

Акимову не то что нравилось одиночество, он просто-напросто привык к нему. Можно в толпе быть одиноким. Да, так и есть. Всю жизнь его сопровождает это одиночество. Наверное, сам виноват. Молодой. Планов громадье. Хотел весь мир перевернуть. Казалось, в нем столько силы и энергии, что будет жить вечно. И планы были далеко идущие, но почему-то женитьба в них находилась на последнем месте. Сначала великие дела, а потом, как в песне поется: «Первым делом самолеты, ну а девушки потом». Так и получалось в жизни. Сверстники гуляли, веселились, за девушками ухаживали, а приходило время, обзаводились семьями, а вскоре ребятишки рождались. И они были счастливы. Акимову этого было мало. У него на первом месте учеба и работа – это и было его счастье, где он готов был дневать и ночевать, а в свободное время сидел с книгами. Знакомые посмеивались, что он женился на работе или работа женила на себе. Нет, правда, он встречался с девчонками, но всегда недолго. Бросали его. Скучным казался. Правильно, вместо того чтобы звездами любоваться при луне, стихи читать и про любовь говорить и целоваться, он про свою работу рассказывал, про станки и завод, где работал. И так увлеченно говорил, что забывал, что рядом девушка идет, которая ждет, чтобы ей ласковые слова говорили, под руку взяли, а то и обняли, а он идет и размахивает ручищами, словно с трибуны речь говорит про огромные станки, которые привезли на завод и он с бригадой занимался установкой и подключением. И вот теперь с этими станками они смогут добиться небывалых результатов. Добивались, но в работе, а с девушками ни одна из них больше двух свиданий не выдерживала. Время шло. Акимов все больше и больше уходил с головой в работу и всё реже встречался с девчонками, а про женитьбу как-то стал забывать, потому что и без нее забот полон рот. И получилось так, что он вообще махнул на себя рукой. И не только на себя, но и свою семейную жизнь, потому что были дела куда поважнее, как он считал. Видать, судьба такая – быть холостяком, решил он. И с той поры больше не думал о семье…

Петр Акимов досадливо отмахнулся от соседа с его советом, а потом задумался. Конечно же легче отправиться проторенной дорожкой – это поездка в санаторий или на курорт, где живешь на всём готовом. Приехал и почти весь отпуск провел, отдыхая непонятно от чего. Готовить не нужно, трижды в день кормят. Стирать тоже не надо и полы вымоют и пыль протрут. Экскурсии, вечера отдыха, всякие викторины и еще много развлекательно-полезных мероприятий проводили для отдыхающих. Вроде бы всё хорошо, живи и радуйся, но с каждым годом чего-то стало не хватать. Первое время, заметив свое недовольство, посмеивался над этим. Говорил, чем старше становишься, тем характер вреднее. А потом всё чаще и чаще ловил себя на мысли, что и правда, осточертели санатории, надоел город с его суетой и людскими реками, что текли денно и нощно по улицам, и казалось, конца и края им не будет. Глаза бы не смотрели на всё, что его окружает, и хотелось всего лишь одного – забиться подальше и чтобы его никто не трогал, никто не беспокоил. Но в то же время, если следовать совету соседа, он не мог представить себе, что собрав сумку, помчится в неведомую даль, как в песне поется. А для чего помчится – за туманом и за запахом тайги? Да вроде бы уж возраст не тот, чтобы ехать за романтикой в дали дальние. Он и в молодости не был романтиком. Все мечтали, куда-то уезжали или приезжали, а он вцепился в этот завод, где работал, и больше ему ничего не нужно было. Вся его романтика – завод и любимая работа. Он готов был дневать и ночевать на заводе. А теперь глаза бы ни на что не смотрели. Видать, старею, как он сказал…

И всё же Акимов решился, прислушавшись к словам соседа. Отмахнулся от путевки. Оформил отпуск, получил отпускные, взял билет на поезд дальнего следования, чтобы в любой момент можно было сойти, если понравится место, или дальше ехать, пока не упрешься в конечную станцию, а там хоть оставайся или обратно езжай. Петр отдал ключи соседям, чтобы присмотрели за чахлой геранькой да и вообще присмотрели, вдруг кран потечет или труба прохудится.

– Петро, а ты куда собрался?

– Куда глаза глядят, – буркнул Акимов любопытной соседке. Собрал сумку и уехал, а куда – этого никому не говорил, да потому что сам не знал. И правда, куда глаза глядят…

Он забрался в такую глухомань, сам испугался, что отсюда в осеннюю слякоть не выберется. Деревушка всего ничего – это он разглядел, когда его на попутке добросили до поворота, ткнули на едва заметную заросшую дорогу и сказали, что там твоя Васильевка с Колиными березками. Шофер хохотнул и уехал…

Он остался на обочине. Осмотрелся. Пожухлая трава, там и сям видны березки с редкой листвой, чуть посильнее задует осенний промозглый ветер, и она слетит. Небо стало низким, по которому не мчались, а едва ползли толстые неповоротливые тучи. Вроде в городе не замечаешь этого, потому что торопишься и времени не найдется, чтобы поднять голову и посмотреть вверх, а тут сразу же небо бросилось в глаза. Казалось, ткни в тучу и дождь ливанет. Акимов поежился, взглянув на них и прислушиваясь к резким знобящим порывам осеннего ветра. Правда, в душе не раз пожалел, что он согласился на эту авантюру, как он считал, помчаться куда-то вдаль и неизвестно для чего. Сейчас бы лежал в просторной палате, поплевывал в потолок, три раза сходил бы в столовую, наелся, что душа пожелает, а мало, можно на рынок зайти, в кафе посидеть или в магазине что-нибудь купить. Не жизнь, а малина, потому что ни о чем не нужно заботиться, за тебя думают другие, но вместо этого ничегонеделания, он очутился за тридевять земель неподалеку от деревни Васильевки с березовыми колками. Вот эти светлые названия и увиденные березки, когда он вышел на глухой станции, соблазнили его, а может, сам соблазнился, когда перед ним в позднюю унылую осеннюю пору замелькали стайки светлых березок, а кто-то из пассажиров сказал, что неподалеку есть деревушка Васильевка, а еще ее называют Колины березки, и рассказали историю, как один чудаковатый житель много лет высаживал березки в деревне, и они принялись, а вскоре вся округа покрылась березами. И он не удержался. Вышел на глухой станции. Чуть ли не полдня просидел, ожидая попутку, а увидел ее – обрадовался. А потом узнал от водителя, что еще здесь есть речка Ветвянка. Глянешь на нее, а она вся кустами заросла. Видать, от этого и название пошло. И Акимов окончательно решил, что пора ставить точку в своем путешествии…

Петр Акимов проводил взглядом грузовую машину, потом подхватил сумку и поднялся на вершину пологого холма, откуда была видна деревушка. И, правда, повсюду растут березы. Всякие! Невысокая березовая поросль, словно молоденькие девчушки разбежались в разные стороны, а там старые березы видны, косы до земли опустили, а под ними вся земля золотом березовым усыпана. Акимов закрутил головой. Показалось, даже воздух пропах березовыми листьями, а еще лучше сказать – банным духом потянуло. Дома там и сям виднелись и возле каждого дома по две, а то и три-четыре березы растут. Он где-то слышал, что в березу молния не попадает. Наверное, так и есть, один из жителей повсюду насадил берез, да, наверное, и сами по себе разрослись за долгие годы. Может, когда-нибудь и были улицы в деревне, а сейчас – нет. Двор от двора – не докричишься, а между ними, да что говорить-то, повсюду березки хороводы водят. Наверное, поэтому и деревню назвали Колиными березками, а на деле-то она – Васильевка…

А там речка видна. Вроде неширокая, но извилистая – это заметно по кустам, росшим по берегам. На другой стороне лес растет, мрачный ельник в основном, поэтому удивительно было смотреть на светлые березы, что разрослись на этом берегу, как бы разделяя округу на темную и светлую. Акимов присел на холме. Прислушался. Васильевка словно вымерла, но у каждого человека своё время в этой жизни, одни умерли, а другие живут. Вот и водитель сказал, что в ней еще есть жители. А потом заметил собаку, что неторопливо протрусила в сторону приземистого дома. Гавкнула. Ей вторила другая собака. И тут же разорался петух, а следом еще один. И всё. Видать, всего лишь два петуха на всю деревню. А там мукнула корова. Кто-то еще держит кормилицу. Звякнуло ведро. Скрипнула калитка. Акимов обрадовался. Жива еще деревня, жива! И, подхватив сумку, направился к ближайшему дому…

Он подошел к забору и заглянул во двор. Тишина. Собачья будка стоит, а собаки не видно. Не было видно и хозяев. Двор заросший. Там и сям будылья крапивы и островками взъерошенный репейник. Забор с прорехами. По одну сторону небольшой садик, где яблоня виднеется, а на ней чудом сохранившиеся несколько желтоватых с красными боками яблок на самой верхушке. Видать, хозяева не дотянулись. Ждут, когда сами упадут. Недолго осталось ждать. Поздняя осень на дворе. Еще немного и снег полетит. Ну а останется одно-два яблока на вершинке, ударят морозы, и сморщатся они, потеряют свой яркий наряд. Так и будут висеть, пока птицы не склюют или ветром не собьет. А сейчас – яркие пятнышки на фоне поздней осени и тяжелых темно-серых облаков…

– Что надоть? – неожиданно раздался скрипучий невнятный голос и Петр Акимов вздрогнул, оглянулся и увидел перед собой невысокого сутулого старичка в фуфайке, из-под которой виднелась рубаха, заправленная в штаны, а на ногах были галоши. Он стоял, хмуро смотрел на незнакомца, держа в руках банку с молоком. – Что надоть, говорю?

– Это… – Акимов запнулся, не зная, с чего начать разговор. – Что хочу спросить… В деревне сдается дом, ну или комната недельки на две-три, но всё же лучше дом, чтобы мне никто не мешал. Я уплачу. У меня есть деньги. Если понравится в ваших краях, каждый год буду приезжать.

Сказал и замолчал, поглядывая на старика.

Старик удивленно вскинул брови. Приподнял фуражку и почесал голову. Опять натянул на глаза и из-под нее посмотрел на него. Впервые в этих краях появился странный чужак. Умный человек где-нить в городе комнату снял бы, ну, на крайний случай, в райцентре, до которого отсюда семь верст и все лесом, а этот в самую что ни на есть глухомань забрался и просит дом, чтобы ему никто не мешал. Да здесь и так жителей осталось всего на несколько холмиков на мазарках и не успеешь оглянуться, как одно название останется от деревни. А этот стоит и просит, чтобы ему не мешали. Рады бы помешать, да некому. Правда, странный тип. Все к людям поближе норовят, а этот от людей бежит, словно от проказы…

– А почему ты хочешь, чтобы тебе не мешали? – прищурившись, словно хотел заглянуть в душу, въедливо сказал старик. – Вроде на жулика не похож, а от людей хоронишься. Вроде всех знаю в округе, а тебя не помню. Правда, чужак объявился! – Он снял фуражку, хлопнул ею по колену и снова натянул на глаза. – Может, что-нибудь натворил, вот и решил в глуши отсидеться? Так я сразу скажу прямо и бесповоротно, что в нашей Васильевке ничего не своруешь. У кого было мало-мальски ценное, те уж давно в город перебрались, а тут остались десяток-другой стариков да пара собак на привязи и всё на этом. Лучше признайся, с какой целью решил поселиться в нашей деревне.

И снова с подозрением посмотрел на незнакомца.

– Как сказать… – Акимов снова запнулся, нахмурился, помолчал, потом мельком взглянул на окрестности Васильевки и небывалое – он стал открывать душу перед совершенно незнакомым человеком и это его не то, что удивило, а как-то не по себе стало от своих откровений. – Дело в том, что я люблю одиночество. Нет, даже не то что люблю, а привык к нему. Половину жизни прожил, а до сих пор один. Ни семьи, ни детей – никого. Как-то не сложилась моя жизнь в этом отношении. Времени не было, чтобы за девчонками ухаживать, чтобы семью создавать. На своей работе женился. Люблю возиться с механизмами. Чем сложнее он, тем интереснее для меня. Готов был дневать и ночевать на работе. И ночевал, и пахал как пчелка, а оглянулся и глазам не поверил, что жизнь-то моя на закат повернула, а я ничего, кроме своих чертежей и механизмов, да ежегодного отдыха на курорте или в санатории, ничего в жизни не увидел. Жизнь проходит, а вспомнить нечего, кроме своих железок. И так зацепило меня, что хотелось завязать глаза и бежать, лишь бы никого и ничего не видеть. А может, хочу от себя убежать. Или наоборот, найти себя – не знаю… Поэтому оказался в глуши. А теперь собираюсь поселиться в заброшенном доме и побыть вдвоем с одиночеством или сам в одиночестве – не знаю…

Сказал, вздохнул и снова нахмурился.

– А что в заброшенной избе делать? – удивленно сказал старик. – Не ровен час завалится и не выберешься. Здесь есть одна хорошая изба, можно сказать. Марья Инчикова жила, а по весне, в аккурат на Паску, дочка к себе забрала. Хворает Марья. Одной тяжело жить. Вот дочка и забрала к себе. Всё пригляд будет. А у тебя наоборот получается. Все к людям рвутся, а ты от них как черт от ладана. Чтой-то тут не то… – сказал старик и неопределенно покрутил в воздухе рукой, а потом содрал фуражку и хлопнул по ладони. – Ну, да ладно, так и быть. Айда со мной. Сейчас сговоримся насчет избы, но с тебя причитается. Можешь меня дедом Евсеем звать, а тебя как кличут? А, Петр Иваныч… Значит, Петруха по-нашему. И не забудь про угощение…

Он захекал, лицо еще сильнее покрылось морщинами, и звонко щелкнул по горлу. Натянул фуражку на глаза и, как был с банкой молока, так и заторопился по тропке, то и дело оглядываясь на Иваныча.

Так Петр Акимов оказался в Васильевке, а потом стал каждый год сюда ездить. Сам не понимал, что его тянет в эту глушь, в эту Васильевку или Колины березки, как привыкли называть. Чем ближе отпуск, тем сильнее изводил себя. Дни и недели считал, часы и минуты, а потом быстрее на поезд и уезжал, а для чего и сам не знал. Что-то такое было в здешних краях, какая-то сила магическая, чего не мог объяснить, словно душа рвалась сюда, а зачем – не знал… Бросал привычную городскую жизнь – эту развитую цивилизацию, где было все и даже больше того, и приезжал в Васильевку, где часами мог бродить по округе или сидеть возле воды, смотреть на нее и низкие тяжелые облака, слушать осеннюю морось и думать…

Впервые попав в деревню, Акимов день-два присматривался. После города, где все было знакомо до мелочей, где жизнь била ключом, где люди ходили в театры и музеи, где было все, что душа пожелает, и оказаться в глухой деревне, где ничего не знаешь, – это тяжеловато в том смысле, что не знаешь деревенскую жизнь, но выручал дед Евсей. И с продуктами пособил, и с печкой помог подружиться. Да и просто так заходил. На огонек, как он говорил. Бывало, допоздна засиживался. Присядет на продавленный диван или на табуретку, ладошки лодочкой сделает, сунет промеж колен и о чем-нибудь рассказывает. Но большей частью про деревню говорил, про жителей и старую жизнь, когда народищу тут было, как листьев на березе, как он выразился. А потом, когда старик уходил, Акимов вспоминал его разговоры и понимал, что дед Евсей больше про саму жизнь рассказывал, как люди жили, что было в деревне. Было и почти ничего не осталось.

– А сколько жителей в Васильевке? – как-то спросил Акимов.

– Да десятка на полтора мест на мазарках наберется, – сказал дед Евсей, взглянул в запыленное окно и замолчал. Плечики поникли, сам сгорбился, и со стороны казалось, что не старик перед ним, а совсем еще малец сидит, в чем-то провинившийся. – Архипку снесли на мазарки, Ефим уснул и не поднялся, Шаргуновы друг за дружкой ушли, дед Назар за своей жинкой в тот же день отправился… Эх, милок, ежли всех перечислять, рук и ног не хватит, чтобы пальцы загибать. А вскоре и того меньше будет.

Акимов, несмотря на погоду, каждое утро поднимался, выпивал кружку чая, а потом собирался и уходил. А спроси, куда ты, зачем идешь, что или кто тебя гонит в такую непогодь, он бы не ответил. Наверное, искал свое одиночество, а может, нашел и вместе с ним неторопливо шагал вдоль извилистой речки Ветвянки, которая то появлялась, то снова исчезала в кустах. Эта сторона можно сказать чистая, как бы в городе выразились. Большие поляны с пожухлой травой и редкими островками кустарника, но частыми и светлыми березовыми колками и, глядя на них, радовалась душа. А на другой стороне речушки стоит ельник. Густой ельник, непролазный. И оттуда, как казалось Петру, редкий раз ветром доносило грибной запах. Он не умел собирать грибы. А сейчас уже поздно учиться, и грибных учителей в деревне не осталось. И решил, лучше заняться рыбной ловлей, как бы совместив приятное времяпрепровождение с полезным. Тем более что речка под боком и березки, что облюбовал, тоже рядышком. Можно ушицу сварганить в своем убежище, заодно погреться возле костерка. Для ушицы вполне хватает небольшого костра. Своим убежищем называл большую яму от вывороченной бурей березы, там и обосновался. Частенько туда заглядывал, когда гулял по окрестностям, чтобы передохнуть или укрыться от нудной мороси, а то присядет на комелек, что лежал там, смотрит на бегучую воду и думает. А спроси – о чем думы твои, он даже ответить не сможет. Да обо всем. Вот сижу и жизнь свою перебираю, по полочкам раскладываю. А бывало, немного наловит мелочевки и возвращается домой, чтобы сковородку-другую пескариков да плотвичек нажарить, а если повезет и сосед угостит сметаной – у, какая радость, тогда нарежешь лук кольцами, поверх мелочевки положишь, сметаной зальешь, чуток потомишь, чтобы лук стал мягким и мелочевка пропиталась этим вкусом. Принюхаешься – у, как пахнет! И такая вкуснятина получится, язык проглотишь. Торопливо поставишь сковороду на стол, схватишь вилку или ложку, быстренько откромсаешь ломоть хлеба и за стол, а там…

Акимов невольно сглотнул, вспоминая жареных пескарей да верховок. Помнится, с отцом занимались рыбалкой. Никого не брали с собой. Не хотели, чтобы мешали. Уезжали на Соргины омута и там огромных лещей, сазанов да голавлей выволакивали. В основном отец был добытчиком, а он помогал ему. Много лет прошло с той поры. Потребности изменились, и рыба попадалась помельче. А сейчас вполне хватало с десяток-другой верховок да пескарей, больше и не требуется. Он невольно глянул на помятый бидон из люминия, который пора на свалку выбросить, но как сказал дед Евсей, отдавая на прокат этот бидон, что он еще совершенно новый, недавно в сельпо купил, а помятый, так это жизнь его помяла. Частенько заходил на огонек к Акимову, а бывало, приходил к нему на речку и подолгу они просиживали возле костра. Много не разговаривали. Вполне хватало кивнуть головой и ладно. Дед Евсей присаживался на комелек, закуривал и молчал, как молчал сам Акимов, о чем-то думая. Так и просиживали допоздна. А потом старик поднимался и уходил. Петр не замечал его ухода. Он думал. О чем? Да обо всем, перебирая свою жизнь по страничкам, раскладывая по полочкам, а где больше хорошего было, он и не знал. Потому что не баловала его жизнь, не подносила богатых подарков, а может, сам не гнался за хорошей жизнью, и поэтому довольствовался малым. И сейчас довольствуется этим же…

Впервые, когда Акимов провел отпуск в Васильевке и он заканчивался, ему не захотелось возвращаться домой. Казалось бы, всего лишь две недели он пробыл в Васильевке наедине с одиночеством или был в одиночестве, а может, себя нашел в этой деревне, и часами бродил по округе или просиживал возле костерка, прислушиваясь к поздней осенней мороси, которая скрывала округу в туманной дымке. Вроде, что тут хорошего, вроде одно и то же с утра и до вечера и в природе ничего не изменилось. Ну разве только облетали последние листья, все реже слышались прощальные голоса птиц и все чаще летела морось, а он просиживал днями возле костра в своем убежище, смотрел на серый бархат реки, на тяжелые облака, нависшие над округой, прислушивался к шороху мороси и старался заглянуть в свою душу, а еще думал. О чем, можно сказать? Конечно, обо всем и о жизни – тоже.

С той поры он каждый год приезжал поздней осенью в Васильевку, когда сыпала морось вперемешку со снежной крупой и эти последние осенние дни – лучшее время для того, чтобы вспомнить былое. Давно уж не стало деда Евсея и всё больше появилось холмиков на мазарках, как говорил старик, и всё меньше оставалось жителей в деревне. Но Акимов продолжал ездить сюда, чтобы остаться наедине с природой и думами, потому что поздняя осень для человека, прожившего жизнь, – это лучшее время, когда между ним – человеком и засыпающей природой много созвучного. И для этого приезжал сюда каждый год Акимов, а еще торопился к своему столь желанному одиночеству – тихому и благостному, как поздняя осень. Акимов знал, когда придет его время, он встретит свой последний час на сыром крыльце старого дома, где в одиночестве сидел вечерами и наблюдал за птицами, которые кружились над домом, словно звали за собой в дальние края и прощально взывали с темно-серых небес. А когда придет время, вслед за птицами устремится его душа – это будет его последняя осень, и еще один холмик добавится на мазарках…

И казалось Акимову, который сидел на крыльце своего дома, что сейчас появится дед Евсей, присядет рядом, и тоже будет смотреть на ночную деревню и думать. А Петр спросит у него:

– Скажи, дед, а сколько жителей осталось в Васильевке?

Но ответом будет тишина…