Дед Алёшка, по прозвищу Гунявый, а его прозвали так, когда ещё в молодости вернулся лысым после срочной службы, сидел на скамейке напротив магазина, покуривая папироску, и скучал, ожидая, когда откроется винно-водочный отдел.

– Э-хе-хе, – вздохнул дедка Алёшка, прищурившись, взглянул на солнце и зевнул. – Скукота! Хоть бы музыку завели в магазине, всё веселее будет.

Вдруг он прищурился, взглянул на магазин и толкнул соседа. Оба ждали, когда начнут продавать спиртное. Приложив ладонь к глазам, Алёшка Гунявый долго смотрел вдаль и опять ткнул соседа.

– Глянь, Фимка, – кивнув, сказал он. – Уже тянутся сюда, заразы, словно мёдом тут намазали…

– Кто? – вытягивая морщинистую шею, сказал старик, несмотря на тёплую погоду, одетый в меховую безрукавку, из-под которой была видна серая рубаха, а на голове замызганная фуражка. – Кто тянется-то?

– Да эти самые… – Дед Алёшка ткнул корявым пальцем, поплевал на окурок и бережно положил в жестяную баночку – на прозапас. – Алконавты, как говорит мой племяш. – И тут же ткнул старика: – Слышь, Фимка, ты знаешь, почему водку продают с одиннадцати часов?

– Закон такой, – пожимая плечами, сказал старик Ефим. – С коих времён придумали, и не упомнишь. Наверное, мы ещё на свет не появились, а закон уже был. Говорят, царь Горох выдумал. Значит, так нужно было, а что?

– Э, не угадал, – пошкрябав небритую щеку, сказал дед Алёшка и, зная, что старик Ефим подслеповатый, опять кивнул. – Вон, видишь, милиционер сидит в тенёчке? Ну, там, за кустиками…

– Ну, вроде сидит, сослепу-то не вижу, – прищурившись, старик Ефим долго всматривался в кусты. – А что милиционеру делать-то? Работа такая – прохлаждаться.

– Мне один умный человек сказал по большому секрету, что этот закон специально придумали. – Покрутив головой, Алёшка Гунявый склонился к соседу и приглушённо зашептал: – Кто первым приходит к магазину? Вот, правильно мыслишь, алконавты, у которых шланги горят! А милиционер сидит и с одного взгляда определяет, кто пьянь подзаборная, а кто хороший человек, и всех алконавтов на бумажечке записывает: Васька Корявый, Петька Лисичкин, второй Петька, Андрейка сын Семёнихин, Алевтина с рыжей Танькой Малуевой… И тут замечает, что чужак в магазин нырнул, а оттуда с пузырьком вышел. Ага, значит, новый алкаш в райцентре появился. Надо его на карандаш взять. И кричит ему: «Стой там – иди сюда!» И начинает мурыжить, кто да откуда, зачем и почему, местный или залётный и морали читает, пока алконавт не взмолится, а потом его на карандаш берёт. Ага… И в списочек – раз, миленького! А в конце месяца бумаги относит начальству. Там милицейские бухгалтеры сидят и подсчитывают, сколько алкашей было в прошлом месяце, а скока в этом стало. Если меньше алконавтов пришло – премию выписывают милиционеру за хорошую работу, а больше появилось – это плохо. Значит, ему придётся в выходные работать. Будет по домам ходить, всех алкашей вылавливать, потом загонит в красный уголок при управлении и начнёт лекции от пьянства читать. Понял? Я однажды сунулся в управу, гляжу, а там тьма-тьмущая этих алкашей: и молодые, и старые, и мужики, и бабы, даже девки есть. Страсть – сколько напихали в зал! Ага…

Старик Ефим долго сидел, наморщив и без того морщинистый лоб, и думал над Алёшкиными словами. Голова плохо соображала после вчерашнего. Перебрали с соседом, бычка обмывая. И так прикидывал, и этак. И на магазин взглянет, откуда нет-нет да выныривали алконавты и быстрее бежали за угол, чтобы опохмелиться. Старик сидел, загибал пальцы, что-то подсчитывая, а потом хекнул и погрозил пальцем.

– Э, врёшь, Алёшка, – сказал старый Ефим и засмеялся. – Ты, как с мальства помню, всегда брехуном был. Ага, премия… А если милиционер не всех запишет, а оставит на прозапас, тогда как, а? Эдак можно каждый месяц получать премии. Хе-х! Меня на мякине не проведёшь!

Алёшка Гунявый опять почесал щеку, посматривая по сторонам, а потом ткнул пальцем.

– Вон, глянь, Фома Неверующий, – показал он. – Видишь, на лавке второй милиционер сидит? Как – ну и что? Вот он, по званию старше, поэтому караулит первого милиционера, чтобы всех записывал, а не обманывал. А вон там, если туда посмотришь, ещё один за кустиками прохаживается. Этот глядит за вторым, чтобы он работал, а не гонял лодыря, и за первым наблюдает, который алкашей вылавливает возле магазина и в списочек заносит. Это борьба с пьянством идёт. Даже в газетах писали. Не видел, говоришь? Газеты нужно читать, а не в уборную с ними ходить. Ага… Вот так наша власть искореняет обманщиков и алконавтов. В общем, как бы доверяй, но в то же время – проверяй. Поэтому в нашей стране не принято обманывать. Нет, почему же, иногда можно обманывать, если польза будет человеку и стране, а так просто взять и обмануть – ни-ни, даже не вздумай. Иначе в списочек попадёшь. А в милиции тем более не врут. Я точно знаю. У моей троюродной бабки, которая в соседнем райцентре живёт, внучатый племяш по дедовской линии был милиционером. Видел его. Важный из себя, а какой здоровенный – страсть! А серьёзный – прям ужас! Его на все гулянки приглашают, чтобы драк не было. Ага… Чуть что не так, сразу за шкирку и в участок тащит. Вот этот племяш никогда не врёт, потому что – милиционер! – Дед Алёшка сказал, и важно ткнул пальцем вверх. – Когда был в гостях у бабки, племяш научил меня, как нужно ходить в магазин. Так, на ушко шепнул, по-родственному значит… Но я не стану тебе секрет выдавать, потому что это военная тайна, так сказать. – И встрепенулся, ткнул пальцем: – Гляди, все алконавты разошлись, а теперь я пойду в магазин, покручусь, а когда увижу по приметам, которые известны мне одному, что меня никто из милиционеров не караулит, куплю беленькую и спокойненько пойду домой, не страшась, что меня внесут в списочек алконавтов. Ладно, Фимка, ты сиди, кумекай, как водку взять и на карандаш не попасть, а я в магазин пошёл. Моё время пришло…

И поднявшись, Алёшка Гунявый надвинул кепку на глаза, позыркал по сторонам, приложив ладонь к козырьку, потом сунул руки в карманы замызганного пиджачка, вжал голову в плечи и сгорбился, словно хотел стать поменьше росточком, и торопливо засеменил в магазин.

Дед Ефим сидел, продолжая о чём-то думать, бормотал под нос и загибал пальцы – видать что-то подсчитывал, а потом не удержался и пустился следом за соседом.

Алёшка Гунявый зашёл в магазин.

– Здорово, девоньки! – Он приподнял фуражку – блеснула лысина. – Прям с каждым днём всё краше и краше становитесь. Эх, был бы помоложе, показал бы кузькину мать. Ни одну бы не пропустил, а может, сразу бы на всех женился. Ага…

– Здорово, дедка Алёшка, – отозвалась продавщица и поправила на высокой груди халат. – И я девчонкам говорю, был бы Гунявый помоложе, не раздумывая, выскочила бы замуж. За ним, как за каменной стеной – ничего не увидишь. Ага…

И рассмеялась.

– Какие твои годы, – отмахнулся дед Алёшка. – До пенсии далеко, как до Китая вприсядку. Успеешь, выйдешь. А может, я подумаю да сватов зашлю. Глядишь, ребятёночка состряпаем на старости лет. Ага…

Дедка Гунявый с важным видом прошёлся вдоль прилавков, рассматривая, что лежит на витринах, потом подошёл и ткнул пальцем.

– Поди сюда, Валюшка, – сказал он. – Мне бутылку беленькой, кило рожков или макарон – без разницы, дешёвенькие консервы – три, нет, лучше пяток штук, «Приму» штук двадцать, – наморщил лоб, вспоминая, а потом снова стал перечислять мелочовку, какая нужна была.

– Дед Алёшка, пенсию получил? – выкладывая на прилавок товар, сказала продавщица. – Много покупаешь.

– А ты разве не слышала? Я же отказался от неё. Даже в газетах написали, в пример другим ставили, что Алёшка Гунявый отказался от пенсии. Могу показать эту газетку. Ага… Мне наследство прислали. У меня родственник, что по отцовской родне, седьмая вода на киселе, он в самой Америке жил. Ага… Помер, царствие небесное. Наследников искали по всему миру, в каждую избу заглядывали и никого, кроме меня, не нашли. Вот и прислали. А я теперь трачу направо и налево. Покупаю всё, что душа пожелает. Ага, я же богатым стал. Вот думаю, жениться да наследника состряпать. Бабу путёвую ищу, да разве такие есть в наше время. Э-хе-хе, – почёсывая небритую щеку, завздыхал Алёшка Гунявый. – Слышь, Валюшка, все алконавты разошлись или ещё тянутся? – сказал и покосился на деда Фимку, который стоял неподалёку от них и делал вид, будто рассматривает товар, а сам старался поближе придвинуться и всё прислушивался к разговору. – Милиция всех на карандаш взяла или некоторые успели умызнуть? – подмигнул продавщице и взглядом показал на деда Ефима.

Продавщица посмотрела на него, покосилась на дедку Фимку и, опустив голову, хмыкнула, зная, как Алёшка Гунявый любит приврать.

– Вчера алкашей мало было, а сегодня ох как много попали в списочек. – Она сокрушённо покачала головой. – Сказали, кого заметят пьяным или с бутылкой, сразу в машину засунут и отправят на лечение в ЛТП. Даже домой не отпустят, а сразу же под белы рученьки и за решётку. И будут до той поры держать в казённом доме, пока полностью не излечат. И даже родных на свидание не пустят. Да, так и сказали. А ещё предупредили, если не стану сообщать, кто водку покупает, меня с работы уволят. Вот теперь стою и думаю, что делать. Наверное, придётся списочек составлять, а то работу потеряю…

И покосилась на деда Ефима.

Дед Фимка поперхнулся. Зашёлся долгим кашлем. Отошёл подальше от прилавка, где водку продавали. Так, на всякий случай… Затравленно оглянулся на дверь, нет ли там милиции, потом посмотрел на стройные ряды бутылок, звучно сглотнул, расстегнул пиджак, откинул полы, чтобы видно было пояс штанов и пустые карманы, ссутулившись, вышел и побрёл через дорогу, и закрутил башкой, стараясь рассмотреть, где спрятались милиционеры.

– Ну, Валька, ну ты горазда брехать, – удивлённо покачал головой Алёшка Гунявый. – Даже меня переплюнула. Тебе на соревнования брехунов нужно ездить. Сразу станешь победительницей и медаль получишь. Ага… Глянь, Фимка идёт, а сам чуть ли карманы не выворачивает.

– Ну, тебя переплюнуть трудно. Кто тебя переврёт, тот три дня не проживёт, – расхохоталась Валентина. – Послушалась тебя, пошутила, и осталась без покупателя. Теперь будет в другом магазине отовариваться. А ещё по всему райцентру разнесёт, что продавцы в список заносят всех, кто водку покупает, а потом в милицию сообщают. Ох, дедка Алёшка, что мы натворили! Самих в список занесут…

И опять расхохоталась.

– Ну, ежли без покупателя осталась, тогда куплю его долю, – задумавшись, сказал дед Алёшка, вытащил деньги, пересчитал и махнул рукой. – Вот ещё пять бутылочек. Думаю, пригодятся…

– Многовато берёшь, дедка Гунявый, – звякнули бутылки на прилавке. – Не иначе, жениться собрался…

– Водки много не бывает. А что касается женитьбы… Это молодые пусть женятся, а мой женильный инструмент давно затупился, – заворчал Алёшка Гунявый. – Вот, если бы пораньше – да, а сейчас… Эх, жизня… Вальк, сколько с меня? На, держи…

Он рассовал бутылки по карманам, продукты затолкал в сетку и вышел из магазина.

Постоял возле двери. Поглядел по сторонам. Деда Фимки не видать. Закурил. Попыхал, затушил и сунул окурок в баночку – запас. Опираясь на клюку, неторопливо добрался до проулка и, едва завернул, как из-за кустов, что росли вдоль забора, выглянул дед Фимка, оглянулся и махнул рукой, подзывая.

– Слышь, Алёшка, а ты случаем не врёшь? – сказал он и неопределённо покрутил рукой. – Ну, того…

– Чего? – с недоумением взглянул Гунявый.

– Ну, это… – Старик подмигнул и звонко щёлкнул по горлу. – Всех на карандаш и в тюрьму, кого поймают с бутылкой. Вот сколько времени простоял в кустах, пока тебя поджидал, а ведь ни одного милиционера не заметил. А куда они подевались, а? Опять набрехал, что за бутылки посадят, да? А я поверил, старый дурень…

И мелко затрясся, хохотнул.

– В нашей стране не обманывают, – ткнув пальцем вверх, сказал дедка Алёшка. – Сам знаешь, что водка – это зло. Вся беда через неё. И Валька, продавщица, говорила про списочки. Она врать не будет. Вот и думай. Ага… Вот возьми моего охламона, Ваньку, так через эту самую водку с бабой разбежался, а сам незнамо где скитается. А вот ещё у моей троюродной бабки Маньки, что по материной родне, у которой мужик на флоте служил… Так вот, у его двоюродного сводного брата, Архипа, что от второго мужика родился, баба выпила рюмку и упала с крыльца. И всё…

Дед Гунявый замолчал. Закурил и запыхал, скрывшись в сизом облаке.

– Что – всё? – подёргивая маленькой головой, сказал дед Ефим и на всякий случай посмотрел по сторонам, как бы милиция не подобралась. – Ну, что молчишь-то?

– Всё, значит – всё, – покосился дед Алёшка. – Как навернулась с крыльца, а внизу было приготовлено корытце для свинюшек. Вот она туда головой и воткнулась. И того…

– Что – того? – наморщив лоб, пытаясь сообразить, сказал старый Ефим. – Померла или утопла?

– Типун тебе на язык – померла! – рявкнул дед Гунявый. – Она ещё сто двадцать пять лет проживёт, а ты – того… Свинюшкиной едой закусила. Вот что! Потом говорила, что вкусно было.

– Тьфу, на тебя! Эть, ну, пустозвон! – взвился дед Ефим. – Вот как был пустобрёхом, так им и остался. Говоришь, на карандаш берут, в кутузку закроют, а сам-то во все карманы рассовал. Вон, аж штаны не держатся, того и гляди сползут. Не потеряй, трепач!

– Потому и рассовал, чтобы милиция не увидела, – опять ткнул пальцем вверх дед Гунявый. – Они посмотрят, у меня в авоське макароны, да соль с сигаретами лежат. Поглядят и мимо пройдут, и никто из них не догадается в карманы заглянуть. У меня на виду продукты и всё на этом. Сейчас приду домой. Налью стопочку да опрокину. Эх, хорошо-то как! – Дед Алёшка, зажмурившись, причмокнул, а потом сказал: – А остальные бутылки уберу. Это для дела купил. А ты, Фимка, как вижу, с похмелюги болеешь?

– Ох, болею, Алёшка, прямо помираю! – вздохнув, сказал дед Ефим. – Вчера с Ванькой Артюхиным бычка обмывали. Ну и перебрали чуточку… Утром сунулся к нему, он башку от подушки не может оторвать. Вот и поплёлся к магазину. Думал, скинемся на троих и выпьем. Ладно, ты предупредил, а то бы в списочек попал. Что спрашиваешь? Хочешь похмелить, да?

Дед Ефим взглянул на соседа, а у самого нижняя губа дрогнула и медленно отвисла.

– Ну, как сказать… – Алёшка Гунявый задумчиво посмотрел на него. – Могу стопочку налить, а остальное для дела…

И замолчал…

Дед Ефим звучно сглотнул. Большой острый кадык ходуном заходил.

– А для какого дела? – запнувшись, сказал он. – Может, я помогу? Сделаю всё, что душа пожелает. Ты же знаешь, я на все руки мастак. А ты, Алёшка, мне пузырёк поставишь, а?

И тоже замолчал, с надеждой поглядывая на соседа.

Они шли по заросшей улице. Изредка останавливались. Со знакомыми разговаривали и снова неторопливо шагали. Правда, неторопливо шагал Гунявый, а вот дед Ефим то вперёд забегал, то плёлся позади и всё подгонял соседа. Добравшись до дома, дед Алёшка толкнул калитку. Зашёл во двор. Собака загавкала, заюлила хвостом. Обрадовалась. Нарочито прикрикнув, он нахмурил брови, погрозил ей пальцем и направился к крыльцу. Собака ещё пуще загавкала, заскулила и кинулась на соседа, на деда Ефима, хотя знала его, но служба – есть служба.

– Молодца, Альма, молодца, – скупо похвалил Алёшка Гунявый. – Хорошо служишь. Косточку получишь. Вкусная – страсть! Сам бы грыз, да зубов не осталось. – И повернулся: – Что стоишь, Фимка? Проходи в избу.

– А ты когда забор-то наладишь? – ткнув пальцем в сломанные штакетины, сказал дед Ефим и стал подниматься по ступеням. – Куры разбегутся или, наоборот, чужие забредут и всё на огороде перевернут – перекопают. Дурная же птица, что скажешь.

– Знаю, что надо наладить забор, но одному несподручно, – сказал Алёшка Гунявый и прислонился к перилам. – Заходи, а я дух переведу. Устал.

Немного отдохнув, всё же магазин далековато от дома, дед Алёшка поднялся по ступеням. Сбросил растоптанные ботинки возле порога. Зашёл. Вздохнул облегчённо. Наконец-то добрался. Продукты сунул в шкафчик. Сигареты вынес на веранду, там попрохладнее, как раз табак хранить. Вернулся. Дед Ефим топтался возле стола.

– Садись, не путайся под ногами, – подтолкнул дед Алёшка соседа. – Сейчас по стопочке опрокинем. Подожди…

Он вытащил бутылки из карманов. Спрятал в шкафчик, чтобы на виду не маячили. Мало ли кто зайдёт. Одну бутылку поставил на стол. Старый Ефим громко сглотнул. Алёшка Гунявый ухмыльнулся. Следом поставил две стопки. Выудил солёный огурец из банки. Крупно нарезал чёрствый хлеб. Вышел на веранду. Загромыхал крышками. Вернулся. На тарелке с пяток бурых помидор. Придвинул большую солонку. Уселся напротив соседа. Налил в стопки. Ефим опять громко сглотнул.

– Ну, Фимка, давай, опрокинем по стопочке, а то вижу, у тебя душа горит, – и выпил, закряхтел, заморщился, вздрогнул и стал занюхивать корочкой хлеба. – Что ни говори, а казённая водка – это дрянь! Лучше свою ставить. Чистая, аки слеза младенца и польза для организма, а в этой сплошная химия, – и скрюченным пальцем постучал по бутылке. – Вот сделаю змеевик и буду свою ставить. Так и быть, потом угощу…

Дед Ефим взял стопку. Рука подрагивала. Понюхал. Передёрнулся. Фу, какая дрянь! Но пить придётся. Клин клином вышибают. Медленно выпил. Весь скукожился, сгорбился, головёнка набок и застыл, прислушиваясь к себе.

– Уф, кажется, привилась, – не сказал, а выдохнул старый Ефим и опять передёрнул плечами. – Правду говоришь – дрянь, но без неё не проживёшь. Ага… Любое дело начинается с бутылки и пузырьком заканчивается, а то и одним не обойдёшься. Ага… Вот как мы вчера обмыли бычка. Хороший бычок, справный. Ну и того… Где одна рюмочка, там вторая и третья… И так, пока не упали. Ладно, мою бабку покликали, меня уволокла домой, а то бы всю ночь под забором проспал. Ага…

И вздохнул, вспоминая вчерашний день.

– Вот и я говорю, что без бутылки не разберёшься. – Дед Алёшка ткнул пальцем вверх, опять налил по стопкам и пододвинул. – Держи, Фимка. Выпей и хватит, а то лишку будет на старые дрожжи. Потом твоя бабка Нинка живьём сожрёт и косточек не оставит.

– Твоя правда, – закивал дед Ефим. – У меня бабка – ух, пламень! Если разойдётся, ничем не потушишь. Иногда сам боюсь, – потом замолчал, нахмурился, поглядывая на бутылку, и кивнул: – А я думал, мы прикончим её…

– Ишь, разбежался – прикончим, – сказал Алёшка Гунявый и бутылку сунул под стол, подальше с глаз. – Вон, уже глазки заблестели. Хватит, опохмелился.

Старый Ефим нахмурился и недовольно забубнил под нос. Выпил вторую стопку. Опять скукожился, сгорбился и головёнка набок – прислушивался, что внутри делается. И заулыбался. На душе похорошело, полегчало. Опять обвёл взглядом пустой стол. Вздохнул. Посмотрел на Алёшку Гунявого. Нахмурился, а потом шлёпнул по лбу.

– О, мозги зашевелились, – сказал старый Ефим. – Слышь, Гунявый, про какое дело ты говорил, а? Может, помогу, а ты за это пузырёк выделишь. Говоришь, что всех на карандаш берут, а сам вон сколько накупил.

Дед Алёшка сидел, думал. Поглядывал в окно на старый забор, в котором больше дыр было, чем штакетника. Переводил взгляд на провисшие воротца. А ведь ещё и в баньке полы нужно перестелить… Голова кругом идёт, столько работы, а руки одни. Уж сколько лет без бабы, и сыновья далеко. Так далеко, что одно-два письма придут за целый год и всё на этом, а уж чтобы приехали – даже не мечтай. Вот и приходится выкручиваться, лишь бы дела сделать. Алёшка Гунявый почесал небритый подбородок. Посмотрел на соседа. Хороший мужик, но заводной. Стопку опрокинет, как шлея под хвост попала. Не успокоится, пока не упадёт. А когда трезвый, всё в руках горит. И плотницкие дела знает… Одни руки – это плохо… И работает быстро… А в баньке холодно… Вот бы помощничка… А может… Алёшка Гунявый встрепенулся и поглядел на соседа, который сидел, вздыхая, и крутил пустую стопку.

– Дело, говоришь… – задумчиво сказал дед Алёшка. – Есть дело…

Старый Ефим подался вперёд, весь в слух превратился.

– Какое дело? – не удержался, перебил Алёшку. – А пузырёк будет?

– Будет пузырёк, но после того, как всю работу переделаем, – покачивая головой, сказал Алёшка Гунявый. – Тебе нельзя раньше давать. Иначе пойдёшь по дворам рюмки собирать.

– А что делать? – опять перебил старый Ефим. – Я хоть сейчас возьмусь. Наверное, забор подправить, да?

– Ну, не только забор… – опять помедлил дед Алёшка. – В баньке полы перестелить. Зима на носу. Протопишь, а оттуда потягивает. Не успеешь помыться, банька остыла. Дров не напасёшься…

– Да это – раз плюнуть! – пренебрежительно махнул рукой старый Ефим. – Не успеешь до магазина дойти, а я уже сделаю. Хе-х, тоже мне, работа!

Засмеялся, а потом умолк, искоса поглядывая на соседа. Зря, видать, сказал, что работа лёгкая. Гунявого не проведёшь! Враз за слова ухватится, потом не отвертишься.

– Ну, если с умом подойти… – задумавшись, опять заговорил старый Ефим. – Разобрать, посмотреть, что там случилось, чего не хватает, что нужно сделать… В общем, можно управиться, если помощник будет. А ты ещё забор хочешь подправить. Значит, работа прибавится. Время нужно и опять-таки в материал упирается. У меня, к примеру, есть запасец, но хотел оставить себе, может что-нить начну мастерить…

И замолчал, искоса поглядывая на соседа.

«Ох, хитёр! – закачал головой Алёшка Гунявый. – Старого Ефима не проведёшь. На этих делах собаку съел. Даром не станет работать. Знает цену своим рукам. Работу сделает, и денег не хватит, чтобы с ним рассчитаться». Завздыхал Алёшка Гунявый. Посмотрел в окно. Забор валится. А банька вообще прохудилась. Если сейчас не сделать, зимой в проруби придётся купаться. А он ох как любил попариться! Одному-то несподручно всю работу переделать, а вдвоём быстрее, тем более что Ефим – мастер на все руки и материал у него есть. На совесть делает, а не абы как. Опять вздохнул. Посмотрел на соседа. И Ефим сидел, искоса поглядывая на него.

– Ладно, Фимка, говори, сколько сдерёшь с меня, – опять завздыхал Алёшка Гунявый. – Ты уж не загибай цены. Всё ж соседи, почти родня…

Дед Ефим сидел, подёргивая себя за бородёнку. Размышлял. По-всякому. Посмотрит на Алёшку и задумывается: «Гунявый – хитрый. Его на мякине не проведёшь. Наверное, уже раскусил, что хочу цену задрать. А в то же время хороший сосед, хоть и врун, да ещё какой. Никогда не поймёшь, где врёт, а когда правду говорит. Но всё же хороший человек. Последним куском поделится. Вот и сегодня стопочку налил. А ведь было, хоть под забор ложись и помирай. Так было. Да… И в магазине предупредил, что милиционеры на карандаш берут, а то бы попал к ним, и отправили бы на лечение, а я же не алкаш последний, чтобы меня за решётку прятать. Другой бы промолчал, а он сказал. И ещё к себе позвал, опохмелил. Другой бы пожадничал, а Алёшка налил, да ещё обещал за работу уплатить». Ефим задумался, всё сильнее подёргивая бороду. Как ни крути, а Алёшка Гунявый – хороший человек. Значит, нужно соглашаться. Но…

– Ладно, твоя взяла, – махнул рукой старый Ефим. – Забор сделаю, баньку подлатаю, но с условием…

– С каким? – перебивая, сказал Алёшка Гунявый.

– Будешь мне помогать, – сказал Ефим. – Одному несподручно. Отдашь мне за материал. Всё же на свои кровные приобретал. А за работу сделаем так. – Он помолчал, поглядывая, как напрягся Гунявый, потом сказал: – В общем, за каждый день работы с тебя бутылка. Ага… И не спорь! Божеская цена. Моей бабке отдашь, а то всё выпью и деньги промотаю. Ну, ещё по стопочке, когда закусь-перекусь, пока работаем. И последнее… – Он посмотрел в окно, вздохнул и нерешительно сказал: – В общем, Алёшка, ты же умеешь покупать бутылки, чтобы милиционеры не заметили? Меня сразу на карандаш возьмут, а я же не алкаш, ты это знаешь. Ну, выпью маленько и всё на этом, а лечиться не хочу, да и годы уже не те, чтобы за решёткой сидеть. Так вот… Если мне будешь брать, когда попрошу, тогда я согласен помочь тебе, а если откажешь, значит, сам делай свою баню.

– Да я для тебя в любое время бутылку достану, – вскочил было Алёшка Гунявый, а потом опять уселся. – Со всеми милиционерами страны договорюсь, чтобы тебя в списочек не вносили. Ну, может быть… Но, два условия… Бутылки и деньги отдам твоей бабке – это первое условие. А самое главное условие, чтобы никогда и никому не рассказывал про милиционеров, которые алконавтов караулят и про нашу продавщицу, которой велели списочек составлять, кто водку покупает. Если скажешь, её с работы выгонят. Сам должен понимать, что подведёшь человека, а у неё семья. Молчи, Фимка!

– Согласен, – хлопнул ладонью по столу старый Ефим и поднялся. – Никому не расскажу. Вот те крест! – Он размашисто перекрестился. – Сейчас запасец приволоку и начнём работать. Загоняю как сидорову козу! Ты же знаешь, что я злой на работу и лодырей не уважаю.

И помчался домой за инструментами и материалом. Обрадовался лёгкому заработку, а ещё больше, что не попадёт в списки, куда всех алкашей заносят. Правда, себя алкашом не считал. А с Гунявым договорился так просто, на всякий случай. Мало ли…

И Алёшка Гунявый радовался, наконец-то, они забор поставят и баньку наладят. Зимой не придётся в ней мёрзнуть.

Ну а кто кого обхитрил или обманул – да кто его знает… Главное – помогли друг другу. Всё же соседи…