Мирон вздыхал, поглядывая на добротный дом, на крепкий сарай и баньку, стоявшую в конце огорода, на бережку неширокой, но довольно-таки глубокой речушки по названию Песчанка. Глядел на двор, на заборчик, разделяющий дворик и сад, где росли яблоньки с грушками, малинка и смородинка, а в дальнем конце грядки виднеются и картошка кустится. Всё своё, не нужно в магазины бегать или на рынки. Спустился с крылечка, сделал несколько шагов и вот они – огурчики-помидорчики, вот они – ягодки сладкие да душистые. И всё это придётся продавать, а где докукует свой век – ещё неизвестно…

Сыновья давно разговоры заводили, что пора дом продавать. Приедут в посёлок и начинают спорить, кулаками стучать по столу, кому и сколько достанется. Лёнька утверждал, что ему, как самому старшему, обязаны отдать половину дома, а вторую половину пусть делят Павел и Дмитрий. Средний да младший сразу в кошки-дыбошки, как это – старшему аж половину, а им на двоих всего ничего достанется. И ни один из них не сказал, а с кем отец-то останется, где и как будет жить. И так было всегда, когда они приезжали. Мирон терпел, а потом не выдерживал и ударял кулачищем по столу.

– Не продам, не дождётесь! – грозил кулачищем Мирон. – Ишь, чего удумали! Помру, тогда, хоть по брёвнышку разнесите мою хату, а покуда жив, не дождётесь.

Он не хотел продавать дом, где жили его родители, где вырос и сейчас живёт.

– Батя, зачем тебе нужны такие хоромы? – обвёл рукой окоём старший, Лёнька. – Один живёшь. И не забывай, ты обязан помочь нам, сыновьям. Ты обещал, когда придёт нужда, дом продашь. А у нас каждый день нужда. Помни об этом…

– Это вам нужно помнить про меня. Приезжаете, когда что-нибудь нужно, а так глаз не кажете. Сынки, я же для вас дом ставил, – начинал увещевать Мирон. – Думал, помру, вам останется. Будете приезжать, отдыхать. И внукам раздолье. Здесь же родник целебный, люди за сотни вёрст добираются, чтобы из него испить, а вы – продавать…

– Поэтому и нужно продать, что земля дорогая, – сказал старший сын. – Знаешь, сколько денег заработаем – уйму! Сразу все проблемы решим. Что ты вцепился в этот дом? Не все ли равно, где жить, в поселке или в городе. Продавай и нам поможешь. Сам должен понять, что сейчас другие времена и нам нужно больше, чем вам раньше.

– Времена одинаковые, да люди разные, – сказал Мирон и взбеленился: – Сынки, совесть поимейте. Налетели… Всю жизнь на вас и для вас работал, сколько добра делал для вас, а вам всё мало. Чем больше отдаёшь, тем больше вам хочется. Не продам! Вот сдохну, тогда делайте, что хотите. – И не сдержался, опять повторил: – Ишь, налетели… Кыш отсюда! Ворота в той стороне…

Выгонял сыновей, но проходила неделя-другая, опять они заявлялись, и снова начинались долгие и нудные разговоры, чтобы продавал дом…

Здесь, в этом посёлке, вырос Мирон, а после школы перебрался в город, благо, что посёлок недалеко находился, всего-то километров за пятьдесят. После училища, едва устроился на работу, его забрали в армию, а вернувшись, снова пошёл работать. Женился. Детишки пошли. Квартиру дали. Хорошая квартира, трёшка была. Едва наступали выходные, он собирался и уезжал в посёлок, чтобы помочь родителям. Жена, Сонечка, не ездила. Не любила в земле ковыряться, как она говорила. Не хотела ковыряться, от этого руки портятся. А что с городской возьмёшь. Она в городе родилась, тут выросла. И для неё городская жизнь была ближе и понятнее, чем деревенская, как она называла. А Мирон, наоборот, сколько лет прожил в городе, а всё тянуло обратно. Деревня ночами снилась, как с отцом на рыбалку ходил, как сено косили, а мать пироги пекла и даже вкус чувствовал этих пирогов, когда просыпался… И дождавшись выходных, Мирон забирал ребятишек и отправлялся в посёлок, а жена оставалась в городе, своими делами занималась. В посёлке всегда дела найдутся. Забор покосился, надо бы подправить, клеть сломалась, тоже пора подремонтировать, а осенью картошку выкопать да в погреб опустить. И так постоянно… Ребятишки, пока были маленькие, ездили, а стали подрастать, уже не уговоришь. Вечно заняты, куда-то торопятся, кого-то в гости ждут или сами собираются. И получилось так, что с каждым годом они всё реже и реже стали приезжать в посёлок, а большую часть времени проводили в городе, а потом вообще перестали – некогда. После смерти родителей, Мирон перебрался в посёлок. Негоже дом оставлять пустым. Дом, как человек, если не ухаживаешь, он умирает. Жена сама предложила, чтобы он переехал в посёлок. Боялась, что в дом залезут, добро разворуют. Там же жулик на жулике живёт, а Мирон должен стеречь, потому что это деньги и большие. Он переехал. Утром в город на работу ездил, а вечерами возвращался и занимался хозяйством: сад, грядки, огород, а ещё живность всякая была: куры, гуси, утки. И за всем нужно уследить, все дела переделать. Жена, Сонечка, редкий раз появлялась в посёлке. Зайдёт, бывало, и сразу же начинает морщиться. Всё ей не так, всё не по-людски, она говорила. Даже горячей воды нет, не говоря об остальных удобствах. Наверное, про туалет намекала. И всё время, пока была в посёлке, разговоры сводились к деньгам, что нормальные мужики не в деревнях сидят (хотя сама настояла, чтобы он переехал в посёлок), а на заработки мотаются, северные края осваивают, золото с алмазами добывают, чтобы своих жён обеспечивать, а не держать в чёрном теле. Мирон косился на неё, потом смотрел на свои заскорузлые ладони. Ага, чёрное тело… Вся в золоте сидит, в ушах серьги с камнями. И с каждым днём запросы жены росли и росли. Она постоянно брюзжала, что надо деньги зарабатывать любым способом, хоть воруй, но обеспечивай жену…

Однажды, отпросившись на работе, Мирон заехал пораньше в городскую квартиру и увидел жену с другим мужиком в постели. Ни слова не сказал, развернулся и уехал. На следующий день Сонечка примчалась, пыталась объяснить, что он не так всё понял. А как ещё можно понять, если голый мужик лежит с женой в постели? Не совещание же проводили… Семья, трое детей, а она с чужим мужиком. Что не хватало – он не понимал. Развелись. Тихо разошлись, чтобы не травмировать нежные души детишек, как сказала жена, и оставила ребятишек с собой, всё же город и здесь же учатся… Он согласился. Пусть ребята живут в городе, он будет помогать, чтобы выучились, на ноги встали. Забрал пару рубашек, новый костюм и перебрался в родительский дом…

Мирон принялся перестраивать старый обветшалый дом, оставшийся от родителей. Не торопился. Он строил для сыновей, чтобы потом, когда его не станет, они будут приезжать сюда и привозить внуков. Добротный дом с двумя просторными светлыми комнатами, с кухней, а потом пристроил просторную веранду на две стороны дома, где была ещё как бы комната с двумя кроватями, с окном почти на всю длину, за которым виднелась речка, берёзовая роща и луга, хоть картины пиши. И повсюду на веранде вязанки духмяных трав. Летом спать – одно удовольствие. А вдоль веранды поставил высокое крыльцо с навесом, чтобы вечерами можно было сидеть на нём и разговаривать, а то и просто молчать, поглядывая на небо. Да ещё новый погреб сделал. Глубокий, просторный! По стенам полки, весь разгорожен. Тут тебе свёколка, здесь картошка, а там морковочка, а вдоль стен банки с соленьями-вареньями. Все поселковские бабы завидовали, как он хозяйство ведёт, а жене не нравилось, не нравилось и детям. Сколько пытался приучить к земле, но бесполезно. Отмахивались да смеялись над ним. Зато приезжали сюда, чтобы в баньке попариться, в речке искупаться и позагорать на бережку, пока отец в земле возится, а потом просидеть за столом – это они любили, а вот работать не заставишь. Женились. Детей нарожали. Уже внуки подрастали, в школе учились. А вскоре померла жена. От простуды. С подругами ездила на природу, на земле полежала и всё. За неделю сгорела. Не удалось спасти. И после похорон Мирон вернулся в посёлок. В городе его ничего не держало.

Бывало, сыновья приезжали, но долго не рассиживались. Доставали соленья-варенье, что Мирон готовил, и всё чаще и чаще заводили разговор о продаже дома, да редкий раз звали к себе жить. Звали, а сами, как Мирон заметил, опасались, лишь бы не согласился. Потом придётся до конца дней ухаживать за ним, а у них планы другие, и не каждая жена согласится, чтобы в квартире жил старик. А Мирону было смешно, когда его называли стариком и про возраст говорили… А какой возраст, ежли недавно на пенсию вышел. В самом расцвете сил, но для детей он казался глубоким стариком, который сидит в своём доме и глаз не кажет, а если выходит на двор, только по нужде и не более того. А сами не замечали, что на столе огурчики да помидорчики солёненькие, а вот здесь свеженькие овощи, а в вазочке варенье смородиновое, да в чеплахе свеженькая, только с куста, лежит, и ухоженные грядки в огородике, и картоха на славу уродилась. Это они не замечали, наверное, думали, что так и должно быть на столе, а вот откуда берётся, сколько труда вкладывается в это, как-то не задавались вопросом. Но гостинцы любили. Все! Ни от чего не отказывались, всё забирали, что Мирон предлагал – это же родительская помощь. Наверное, думали, что так и должно быть…

Мирон завздыхал. Не только у детей, даже у внуков не было тяги к земле. Не то чтобы поработать, немного помочь, даже в посёлок не хотят приезжать, как женились и детей народили. Бывали… Да, бывали в посёлке. Мирон радовался, когда внуки и внучка приехали. Показал свою гордость – сад и огородик, а они ходили и смеялись. В саду побродили между деревьями да кустарниками, сорвали яблоки, а они ещё недозрелые, кислющие. Сморщились. Недовольно заворчали, что не мог спелыми угостить, бросили яблоки тут же и стали плевать на землю. На землю, которая людей кормит. И дед Мирон не выдержал. Рявкнул на них. Внучку по заднице шлёпнул, а внуков ухватил за уши, так и привёл в дом. Думал, сыновья поругают ребятишек, а они на него накинулись. Всяко называли и обзывали. А потом подхватились, по машинам расселись и укатили в свой город, только пыль столбом над дорогой поднималась.

С той поры дети всё чаще заводили разговоры, чтобы дом продал и в город перебрался. А куда в город, если квартиру, какая осталась после смерти матери, они быстро продали и едва не разодрались, когда деньги делили. Каждому казалось, что его обделили. Старший сын, Лёнька, к себе позвал. Говорил, что нужно продать дом, половину он заберёт, потому что отца к себе возьмёт, угол ему выделит, а младшие братья пусть вторую половину забирают. Даже повёз отца к себе, решил квартирой похвастаться. Большая хата, просторная. Была пятикомнатная, но стены разломали и сделали трёшку. Ему кровать выделили в комнате с внуками. Посидел на кровати. Посмотрел, что ребятишки бегают, на него внимания не обращают, словно не человек, а мебель перед ними. У сына времени не находится, чтобы с отцом поговорить. Ходит, хмурится. А его жена, Валентина, словно лимон проглотила. И всё морщится, мимо проходит, а сама нос ладошкой прикрывает. За стол позвали. Мирон присел на краешек стула и не знает, что ему делать. Валентина положила на тарелку салат – с ложку, не более. Он потыкал вилкой, поковырял и отодвинул. Похлебал жиденький супчик, где и мясом-то не пахнет. Хотел кусочек хлеба взять, да постеснялся. Жиденький чай отхлебнул и тоже отставил, ни вкуса, ни запаха – водичка подкрашенная. Два дня терпел, а потом собрался и опять в посёлок вернулся. Первым делом, когда вернулся, наварил картохи в мундирах. Достал банку огурцов. Зелёного лука надрал с грядки. Две-три головки чеснока положил. Соль крупная серая. Хлеб наполосовал. Сало с прослойкой с палец толщиной отрезал. Стопочку самогонки опрокинул. Наелся до отвала. Две кружки крепкого чая с душицей и мятой да смородиновыми листочками выпил. Вышел на крыльцо, подряд выкурил две папироски, осмотрел просторный двор и огород, взглянул на ровные грядки, на собаку, которая обрадовалась ему, когда он вернулся, прищурившись, взглянул на яркое солнце – такого в городе не увидишь и зарёкся, что никогда в город не поедет жить. Никогда!

– Мирон, здорово, – заскрипела калитка, во двор зашёл невысокий мужик в галошах, пузырястых латаных штанах и в рубахе с дыркой на локте и направился к крыльцу, где сидел Мирон. – На вот, молочко принёс. А вечером моя баба творожок принесёт. Свежий. Говорят, собираешься уезжать, да?

И облокотился на перила, поглядывая на соседа.

– Я бы никуда не уехал, – задумавшись, сказал Мирон, – но чую, скоро меня выдавят, выживут из дома.

– Я не пойму, а зачем они хотят продавать дом? – пожимая плечами, сказал мужик и обвёл рукой, показывая. – Красота какая – живи да радуйся. Всё есть, что душе угодно.

– Как сказать… – Мирон глянул на соседа. – Понимаешь, Вань, сыновьям деньги нужны. Один квартиру расширяет, хотя уже и так пятикомнатная, второй машину хочет брать для жены, она, видите ли, не желает на работу на автобусе добираться, а младший надумал дорогой ремонт сделать и мебель поменять. Поэтому донимают меня, чтобы продал эти хоромы.

И кивнул на свой дом.

– Ну, я бы не сказал, что они на одну зарплату живут. У всех машины, квартиры, а им всё мало. А они подумали, куда тебя девать, где ты станешь жить? – опять пожал плечами мужик и окинул взглядом добротный дом. – Не жалко продавать?

– Жалко конечно, – завздыхал Мирон. – Здесь родительский дом. Я здесь родился и вырос. Думал, поставлю новый дом, детям останется, потом внуки станут приезжать. Но оказалось, им нужны только деньги и ничего более. Лёнька звал к себе. Побывал в гостях и уехал. Не выдержал. Не хозяином, даже не гостем чувствую себя, а нахлебником. Ни поговорить, ни выйти. В комнате, как в клетке, сидел. У внуков своя жизнь, у сына тоже своя, а я получается – не пришей кобыле хвост. Никому не нужен. Зачем такая жизнь – не понимаю.

– Не продавай! – возмутился мужик и хлопнул ладонью по перилам. – Пусть сами зарабатывают. Ты же знаешь, что многие хотят перебраться в наш посёлок. Вон повсюду, на каждом заборе, на каждом столбе объявления висят, что купят дом, даже в придачу свои квартиры предлагают. А ты решил продавать. Дураком будешь, настоящим дураком!

– Понимаешь, я обещал, Вань, – сказал Мирон, поплевал на окурок, затушил и положил в банку с водой, чтобы не полыхнул пожар. – Давно пообещал, если будет нужда, продам дом, но помогу ребятам. А они ухватились за мои слова и теперь покоя не дают. Как приезжают, так всю плешь проедают. Донимают меня. Так всю жизнь помогаю. Думал, женятся, будут своими семьями жить. Ага, ещё больше стали просить. Я не отказываю. Вон картоха, соленья, пусть берут, сколько смогут скушать, ан нет, ещё деньги подавай. Вообще житья не стало. Жалею, когда с Сонечкой разошлись, мне нужно было забрать ребят и самому воспитывать, а я оставил, и жена воспитала так, как она хотела. Это моя вина. Рад бы исправить, да поздно. Теперь расплачиваюсь за свои ошибки…

– Что будешь делать? – не отставал сосед.

– Наверное, продам, – сказал Мирон. – Другого выхода не вижу. Надоело слушать: ты должен, ты обязан, ты обещал… Никакого терпения не осталось. Продам, деньги выложу на стол, пусть делят, как хотят, а сам барахлишко соберу и куда-нибудь подамся. А куда самому отправиться, даже не знаю. Ума не приложу…

И замолчал, задумчиво поглядывая вдаль.

– Это… – Сосед запнулся, а потом махнул рукой. – Слушай, Мирон, а если в Ивантеевке домик купить, всего полтора-два километра отсюда, а остальные деньги своим оглоедам отдашь? Там частенько продают. В Ивантеевке дома не хуже наших и люди хорошие живут. К примеру, мои кум с кумой. Главное – рукой подать. В любое время можно туда-сюда смотаться, хоть пешком, хоть на велосипеде. А напрямки, так вообще близко будет. Через мост перебрался и вот тебе – деревня. Будем перекликаться с огородов, ну а рюмашку опрокинуть, только помани, всегда прибегу или речку переплыву.

И хохотнул.

– О, напомнил, у меня есть первачок, – сказал Мирон и поднялся. – Могу угостить. Заходи, Вань…

– Нет, лучше на крыльцо вынеси, – отмахнулся сосед. – Что в избе сидеть, в потёмках? По рюмашке опрокинем, да я пойду. Делами займусь.

Мирон вынес бутылку, две стопки, чашку с помидорами и ломоть хлеба со стрелками зелёного лука. Разлил самогонку и протянул.

– Держи, Вань, – сказал он, нюхнул и передёрнул плечами. – Вонючая, зараза, но крепкая – страсть!

И медленно выпил.

Глядя на него, неторопливо выпил сосед. Охнул, вытирая слёзы. Замотал головой. Потом отщипнул кусочек хлеба и шумно втянул воздух.

– Ух, правда твоя, крепка, зараза! – сказал он и невольно передёрнул плечами. – Прям, как спирт, а может, и покрепче будет. Сразу по башке ударила, аж ноги ослабли. Умеешь же делать, Мирон! Говорят, в магазинах продают виски – это американская самогонка, но с твоей не сравнить. Я пробовал. Зять привозил. На двоих бутылку выпили и бошки дурные, а твою опрокинул, как елеем по сердцу смазали. Ну ладно, Мирон, я пойду. А ты подумай про Ивантеевку. Лучше места не найдёшь. Ты знаешь многих, и тебя знают. Подумай…

Сосед вышел на улицу, закурил, оглядываясь по сторонам, посторонился, когда мимо промчался мальчишка на велосипеде, а потом заторопился по тропке к своему дому.

Мирон налил ещё стопку, подержал в руке, поморщился, а потом одним глотком выпил, отломил крошку хлеба, шумно вдохнул, взял стрелку лука и захрустел, оглядывая просторный двор. Потом взглянул за речку. Там, вдалеке, виднеются дома. Это Ивантеевка, про которую Иван говорил. Вроде бы деревня под боком, рукой подать, а все хотят сюда, в посёлок, переехать, потому что в посёлке целебный источник. Пройди по улице немного, с горки спустись и вот он – бьёт из-под земли. Каждый день приезжают к нему люди. Некоторые останавливаются в поселковской гостинице, другие договариваются с жителями и стараются поближе к источнику заселиться, а некоторые устраивают палаточные лагеря возле речки и там живут неделями, а кто всё лето проводит в посёлке. Все хотят быть здоровыми. Специалисты говорили, кто источник проверял, будто многие болезни лечит. Мирон пожал плечами. Кто его знает, может, и правда. Бывало, сам ходил за водой. Ведро принесёт и пьёт. Полжизни за плечами, а в больницах не бывал. Много долгожителей в посёлке. Старики до ста лет доживают и хоть бы хны, да ещё рюмку-другую не отказываются выпить. А бабке Евдокии, если верить метрикам, уже давно за сотню перевалило, а она в огороде копается да носки вяжет всей огромной семье. Видать, правда, источник целебный…

– Здорово, батя, – во дворе появился сын, Лёнька, бросил сумку на крыльце, а сам принялся измерять участок земли, где стоял дом и был разбит садик. – Приехал, хочу участок измерить.

– Сынок, ты бы зашёл в дом, – не выдержал Мирон. – Не успел появиться, не успел минутку со мной посидеть, а уже подсчёты ведёшь. Не по-людски, сынок…

– Некогда, – сказал сын, что-то записывая в блокнот, а потом опять измерял, снова записывал и подхватился, помчался к калитке. – Я на днях заскочу.

И уехал.

А через несколько дней прикатил, да не один, а с каким-то хмурым, сутулым человеком. Вдвоём ходили по двору, сын показывал, объясняя, а тот всё кивал шишкастой головой, может, соглашался, может, думал, кто его знает, потом взглянул на Мирона, ещё сильнее нахмурился, что-то буркнул Лёньке и направился к машине.

– Батя, мы поехали, – зачастил сын, и побежал вслед за мужиком. – Я приеду.

И снова умчался.

А к вечеру опять прикатил. Распахнул калитку. Зашёл. Осмотрел двор и неторопливо направился к крыльцу, на котором сидел Мирон и чистил пяток картошек для супчика.

– Ну, батя, доставай рюмки, – закричал Лёнька, подошёл и облокотился на перила. – Не грех сбрызнуть.

– Что собрался обмывать? – покосившись на сына, буркнул Мирон. – Слишком весёлый…

– Всё, с покупателем договорился. – Он потёр ладони и прихлопнул. – Он забирает твой дом. И даже задаток отдал. Вот, глянь! Правда, попросил, чтобы ты побыстрее дом освободил. Ты уж подумай, ладно? – И опять развеселился, показывая: – Глянь, отец, сколько денег – это всего лишь задаток.

И Лёнька потряс перед лицом пачкой денег.

– Задаток? – вскинул густые брови Мирон. – А почему без меня решил?

– Мы же давно всё обговорили, – заторопился Лёнька, достал пачку дорогих сигарет и задымил. – Можешь ко мне переезжать. Правда, я твою долю тоже отсчитаю. Продадим, половину заберу. Я же говорил, что хочу новую квартиру брать. Не боись, батя, для тебя угол всегда найдётся. Будешь жить как у Христа за пазухой. Хватит в навозе ковыряться. Хоть на старости лет как человек поживёшь.

– Задаток говоришь… – Мирон искоса взглянул на сына и медленно положил нож на ступеньку. – Угол, говоришь, выделишь… Вон отсюда! – закричал он и ткнул пальцем. – Вон, чтобы тебя не видел! Ишь, никак не дождётесь, чтобы дом продать. А никто не думал, как я буду жить. У вас одни деньги на уме. Вот что, сынок, моё последнее слово… Я покупаю другой дом, а остальные деньги можешь забрать себе, отдать дяде чужому или разделить на всех – это как твоя совесть позволит.

– Так у меня же планы были на твою долю, – возмутился было Ленька. – Мы же хотели…

– Планы на мою долю? – перебивая сына, поднялся Мирон. – А планов на меня не было? Вон отсюда! Вы ничего не хотите видеть, кроме денег. Эх, сынки, сынки! Упустил вас…

И, махнув рукой, он опять опустился на ступеньку, закурил и замолчал, хмуро поглядывая куда-то вдаль.

Лёнька потоптался, несколько раз заговаривал с отцом, но Мирон не отвечал. Тогда сын повернулся, недовольно заворчал, громко хлопнул калиткой и уехал.

Гавкнула собака, выглянув из будки, и снова спряталась. Жарко.

Мирон сидел, курил, а потом поднялся, прикрыл за собой калитку и, остановившись возле соседнего дома, постучал по забору.

– Слышь, Иван, выйди-ка, – крикнул он. – Что спросить хочу…

Заскрипела калитка. На улице показался сосед. Рукавом вытер вспотевший лоб и присел на скамейку.

– Что звал, Мирон? – сказал он и полез в карман. – Что случилось?

– Это… – Мирон задумался, а потом, словно решившись, кивнул. – Вань, а ты не знаешь, кто-нибудь в Ивантеевке продаёт дом?

– Всё-таки надумал? – сказал Иван и закурил. – Видел, сын приезжал. Опять поругались?

– Ай! – Мирон махнул рукой и поморщился. – Выживают из дома. Скоро приедут, за ноги за ворота выволокут, а дом продадут. Видать, не терпится. В глазах деньги светятся. Эх-хе-хе, жизня, мать вашу разэтак!

И тяжело вздохнул, сокрушённо качая головой.

– Ничего, в жизни было и похуже, – сказал сосед, поплевал на окурок и бросил под ноги. – Говоришь, кто продаёт? – Он задумался, а потом звонко шлёпнул по лбу. – О, я же забыл! Ты знаешь Шурку Заварзину?

Мирон пожал плечами.

– Может, знаю, – сказал он. – Не помню…

– Как же – не помнишь? – Сосед взглянул на него. – Шурка Сенькина, а по мужику – Заварзина. Она в проулке возле магазина живёт. А раньше у нас на почте работала. Потом, как с мужиком разошлась, перебралась в Ивантеевку и осталась. Да ты подкатывал к ней, когда один остался. Помнишь?

– Подкатывал? – нахмурился Мирон, вспоминая, а потом махнул рукой. – Скажешь тоже, Вань, подкатывал… Шурку помню. Хорошая баба, хозяйственная. Слышал, что развелась. Правда, думал, что опять замуж вышла. Видная она. Многие на неё заглядывались. И у меня, грешным делом, была такая мысля… Хотел, чтобы в доме хозяйкой стала, несколько раз поговорил с ней, но в последний момент пугался. Видать, отвык от баб за эти годы…

– А вот зря, что не решился поговорить. Глядишь, жизнь бы наладилась, – сказал сосед. – Ох, баба хорошая! Вот она решила свой дом продать, как я слышал. Сходи к ней. Поговори…

– А почему продаёт? – Морщинки пробежали по лбу Мирона. – Собралась уезжать?

– Как тебе сказать, Мирон… – пожимая плечами, сказал Иван. – Слухи были, будто дочь в какую-то историю вляпалась, а теперь нужны деньги, чтобы ей помочь, другие говорили, что дочка хочет дом брать, а этот заставляет продать, третьи ещё что-то придумали… Всякое болтают… Дочка укатила за тридевять земель. Сюда ни разу не появлялась. Моя баба говорит, доченька переговоры заказывает, на тяжёлую жизнь жалуется, и деньги трясёт с матери, как липку обдирает, а мать последние копейки ей отправляет. Вон, как твои оглоеды. И Шуркина дочь такая же… Да ты сходи, за спрос не даст в нос.

– Ладно, поговорю с ней, – сказал Мирон и поднялся. – Вечером схожу.

И направился по тропинке домой.

А вечером, когда по дороге прошло стадо, Мирон собрался и отправился в Ивантеевку. По тропке прошёл до мостика. Перебрался на другую сторону. Потом до магазина, свернул в проулок, приостановился, чтобы не ошибиться, посмотрел на дома, распахнул калитку и увидел Шуру, которая возилась в ухоженном садике.

– Не прогонишь, хозяйка? – Мирон прикрыл калитку и остановился. – Здравствуй, Шура!

– Кыш отсюда, зараза! – донёсся чуть хрипловатый голос и, развернувшись, Шура ещё громче крикнула. – Куда лезешь, а? Кыш!

Мирон поперхнулся. Закашлялся. Не ожидал, что так встретят. Повернулся, чтобы уйти, и взялся за калитку.

– Кто там пришёл? – опять донёсся голос. – Проходите. Я курицу гоняла. Залезла, все грядки раскопала. Проходите, проходите…

Мирон покачал головой. Прошёлся по двору, осматривая. Дом небольшой, хороший. Фундамент высокий, сам рейкой обшит, на окнах ставни. Крыльцо высокое. А там веранда. Правда, небольшая. Но главное, что он успел заметить, садик и огород ухоженные. И двор не захламлён. Значит, хорошая хозяйка…

– А, Мирон, – вытирая руки, появилась Шурка, где-то одного возраста с Мироном, а может, чуток помладше, в рабочем халате, в косынке, прядь волос выбилась, и она всё рукой поправляла, с глаз убирала. – Что случилось? Давненько тебя не видала, хоть и рядышком живём. Как поживаешь? Не ждала, что зайдёшь…

Сказала, сама улыбается, а взгляд серьёзный, вон, даже брови нахмурены.

– Слух прошёл, – Мирон увидел нахмуренный взгляд и запнулся. – Это… Говорят, будто дом решила продать?

– А тебе-то зачем? – усмехнулась Шурка, продолжая держать тряпку в руках. – У тебя же вон какие хоромы – любой позавидует. Решил второй взять, да?

– Как сказать, Шура, – задумчиво протянул Мирон. – Мне нужно продать свой дом. Поэтому ищу новую хату. Пусть небольшой домик, но чтобы мне понравилось. Остальное сам сделаю.

– А зачем? – опять сказала Шурка. – Что в посёлке не живётся? У вас же куркуль на куркуле…

– Сыновьям нужно помочь, – нахмурившись, буркнул Мирон. – Пообещал, а теперь наседают на меня. Вот и продаю. В город не хочу, хоть старший сын зовёт к себе, но там не хозяином буду, а нахлебником. Поэтому хочу остаться. Вот и спрашиваю про дом.

– Понятно, – протянула Шурка, присела на крыльцо и похлопала по ступеньке. – Иди сюда, Мирон. Посидим, поговорим…

Крыльцо было и останется местом, где отдыхают, где разговаривают или решают важные дела, а то просто сидят и слушают тишину, ночь или раннее утро. Каждый выбирает своё место на крылечке…

Мирон присел на краешек. Закурил. Исподлобья посматривал по сторонам, всё хозяйством интересовался.

– Шура, а почему дом решила продать? – сказал Мирон и кивнул. – Уезжать собралась?

– Тоже хочу помочь, – запнувшись, сказала Шурка. – Вот и приходится продавать…

– Понятно, – кивнул Мирон и ещё раз оглядел дом. – Ну, что сказать… Дом понравился. Небольшой, но вполне хороший. Сколько просишь за него, Шура?

– А я думала, что пошутил, – усмехнулась Шура. – Решила, в гости ко мне пришёл, а ты вздумал дом покупать.

– Да какие шутки, – нахмурился Мирон. – Если бы не нужда, не стал бы свой дом продавать, а так… – Он помолчал, потом сказал: – Уже покупатель приезжал. Сын сторговался. Через две-три недели меня попросят – это хорошо сказано, а в худшем случае, за ворота выставят.

Шура сидела. О чём-то думала. Потом повернулась к нему и назвала цену.

– Ох ты, – закряхтел Мирон, почёсывая затылок, потом снова посмотрел на дом и махнул рукой. – Ладно, договорились! Правда, меня торопят. Когда будешь съезжать, Шур?

– Как скажешь, сразу освобожу, – закивала головой Шура. – В любой день переезжай.

Мирон закурил. В который раз взглянул на дом. Казалось бы, нужно радоваться, что удалось сторговать добротный домик, но почему-то радости не чувствовалось. На душе была горечь…

За несколько дней утрясли дела с продажей. Сын привозил покупателей. Походили по двору. Посмотрели. На Мирона даже не взглянули, словно его и не было. С сыном говорили. С сыном дела решали. И сын ходил, словно не отцовский дом, словно не свой дом, а чужой продавал. Спокойно, даже весело, вон как глаза заблестели, когда стали документы подписывать, а деньги увидел, вообще расцвёл. А отец… А что отец? Он своё пожил на свете, пора о душе подумать да детям обязан помочь. Дети – это главное…

Последние жёлтые дни осени. Мирон добрался до Ивантеевки. Присел на скамейку. Зажмурился, взглянув на солнце. Последние дни, а потом зарядят нудные обложные дожди и будут лить, пока морозы не ударят. А сейчас…

– Мирон, что случилось? – раздался голос Шуры, заскрипела калитка, и она присела рядом с ним на скамейку. – Что не заходишь?

– Глянь, как на улице хорошо. – Он кивнул и опять зажмурился. – А скоро задует, зальёт, а потом морозы начнутся, завьюжит и всё – зима пришла. Эх…

Он вздохнул.

– Да, хорошо. – Она кивнула головой. – Я тоже люблю осень. – Шура покосилась на него, а Мирон сидел, прислонившись к забору, и жмурился. – Ну, говори, что пришёл…

– Это, Шур… – запнувшись, сказал он. – На днях буду переезжать. Наши мужики обещали помочь. В общем, перебираюсь…

– Переезжай, Мирон, – пожимая плечами, сказала Шура и, как-то съёжилась, словно росточком стала меньше. – Если меня не будет, ключи над дверью лежат. Откроешь и заселяйся. Я свои вещи почти все на веранду вынесла.

Мирон закурил. Сидел. Поглядывал на Шуру, молчал. Дымил: сильно, густо, сердито. На лбу морщины. Искоса взглянет и опять дымит.

А Шура сидела, опустив голову, и тоже молчала. На скамейку неслышно запрыгнула пёстрая кошка. Потёрлась об руку Шуры, замуркала громко, протяжно, ласково. Шура погладила кошку. Прижала к себе. Кошка ещё пуще замурчала. Обрадовалась, что хозяйка внимание обратила на неё. А Шура ещё сильнее сгорбилась, о чём-то задумалась.

– Слышь, Шур, а ты куда поедешь? – покосившись на неё, сказал Мирон. – Люди болтают, что дочь без копейки тебя оставила…

– А ты не слушай, что болтают, – неожиданно вспылила Шура. – Сказал, что переедешь, вот и перебирайся! Какая разница, куда поеду? Найду, где жить. Страна большая.

– Шур, не ругайся, – нахмурился Мирон и неожиданно сказал: – Знаешь, не нужно уезжать. Оставайся…

– Как оставайся? – опять покосилась Шура. – Что болтаешь-то?

– Тебе некуда ехать и не нужно, – задумчиво сказал Мирон, взглянув на дом. – Я всяко думал… Ты хочешь остаток жизни мотаться по углам и съёмным квартирам? Знаешь, Шур, можно сказать, у нас схожие судьбы. Не жалей, что произошло. Лучше думай о будущей жизни. Нас нигде не ждут. Никому не нужны. Ни детям – никому. Ничего не случится, если станем жить в одном доме. Не раздерёмся. А вот друг другу поможем – это точно. У нас годы такие, что нельзя без помощи, без поддержки…

– Как я могу остаться в чужом доме? – пожимая плечами, сказала Шура. – Ты хозяин, а я уже чужая.

– Оставайся и живи, – опять сказал Мирон. – И мне веселее будет. Вся жизнь прошла через пень-колоду. У тебя она была не сахар, и у меня не слаще. Вот и будем вдвоём пробиваться по жизни.

– Мирон, ты – мужик, а я же баба, – вскинулась было Шура и махнула рукой. – Сам подумай, что станут болтать по деревне.

– Мне говоришь, чтобы я болтовню не слушал. – Мирон засмеялся, искоса взглянув на неё. – А сама… Вот и ты никого не слушай. Оставайся и живи!

Мирон давно, ещё при первой встрече, заметил, что Шуре ох как не хочется уезжать из родного дома, где каждая вещь, каждый кустик для неё был знаком, каждую мелочь могла найти впотьмах. Всё для неё было родным, а теперь придётся бросать и уезжать… Даже не уезжать, она вообще осталась без ничего, даже своего угла нет. Всё отдала дочке, а дочь забрала и даже не поинтересовалась, где станет жить мать. Вот и получается, что у Мирона и Шуры одинаковые судьбы, когда для детей деньги стали дороже, чем родители. Это страшно…

– Шура, в общем, так. – Мирон поднялся, нахмурившись, взглянул на неё и кивнул: – В общем, нам места хватит. Не раздерёмся. Без куска хлеба тоже не останемся. Вон, какое хозяйство! Справимся вдвоём. Ладно, я пошёл. Мне нужно вещи собрать. А ты жди, на днях приеду.

Мирон поднялся, постоял, посматривая на яркое осеннее солнце, а потом пошёл по узкой тропке, поглядывая по сторонам.

Прошло два-три дня, Мирон отправил вещи в Ивантеевку. Долго ходил по дому. Всё не мог расстаться. Возле одного окна постоит, посмотрит, возле другого остановится и опять выглянет. Родной дом, а в то же время уже стал чужим. Не думал, что придётся покидать родные стены, а всё-таки вынудили, чуть ли не взашей вытолкали. А всё ради чего? Да ради чёртовых денег, которые для сыновей были нужнее, чем родной дом, чем родной отец. А теперь он не нужен. Даже не приехали помочь, когда свои вещи в новый дом перевозил. Правильно! Обуза для любого из сыновей. И он чувствовал себя чужим, ненужным. У них своя жизнь, где для него места не нашлось. Приготовить забыли место-то. А зачем? Он будет мешать. И теперь ему нужно думать, как дальше жить…

Он вышел на улицу. Посидел на крыльце. Посмотрел на сад, где каждое дерево знал в лицо, а они знали его. И когда он заходил, казалось, листья сильнее начинали шуршать на ветру, будто ждали его, словно разговаривали, а теперь…

Мирон вздохнул. Поймал пробегающую мимо кошку. Прижал к себе. Отцепил собаку. Она заскулила, заметалась по двору, а потом снова заскулила: тоненько, протяжно, жалобно. Мирон постоял, посматривая по сторонам, посмотрел на тяжёлые тучи, что затянули всё небо, вышел на улицу, оглянулся, словно хотел вернуться, а потом махнул рукой, позвал собаку и тихонечко пошёл в сторону Ивантеевки.

Собака, поджимая хвост, бежала рядом с ним. Кошка пригрелась под курткой, тихо замуркала. Наверное, радовалась, что хозяин не забыл про неё. Дождь всё сильнее расходился. Посыпала мелкая водяная морось. Скользко. Мирон выбрался на обочину и по траве заторопился к дому. Во дворе оглянулся и, не заметив собачьей будки, завёл собаку на крыльцо под навес, оставил возле двери на половичке, а сам зашёл, отпустил кошку, и она, припадая к полу, проскользнула в избу и исчезла.

Мирон снял обувь. Прошёл в горницу. Шура сидела за столом, положив руки на колени, и молчала, поглядывая на него, смотрела на плачущее окно и опять на него. Мирон подошёл. Присел на табуретку напротив неё. Сидел и тоже молчал, не зная, как себя вести, что говорить. Казалось бы, его дом, а чувствовал себя чужим, и дом-то был чужим, неродным. А для Шуры этот дом навсегда останется милым и самым любимым, где она знала каждую мелочь, каждую трещинку, каждое деревце и кустик в саду. Для неё дом родной, да она не хозяйка в нём…

Осенний обложной дождь сипел, сеял, скрывая округу в туманной дымке. Хмурилось небо. Тучи тяжёлые, низкие, дождь мелкий и нудный. Дождь будет сеять изо дня в день, заставляя людей прятаться в домах, опустеют улицы. Лишь изредка вдалеке прошумит машина и всё на этом. Но всё же когда-нибудь выглянет солнце, и золотом вспыхнут осенние листья: густо, солнечно, красиво. И опять вернутся прозрачные, тихие осенние дни, а в дом, может быть, рано или поздно, но всё-таки придёт запоздалое осеннее счастье.

Осеннее счастье: не такое яркое, но солнечное и поэтому – тёплое…