Повечерело. Уже сентябрь на дворе, но все еще солнечно и дни стоят вовсе не осенние – пасмурные и промозглые, а тихие и теплые, словно август раздумал покидать эти места и сейчас радует людей спокойными безветренными днями, теплым солнцем и ярким разноцветьем, которое бывает только осенней порою. Но стоит присмотреться к людям, и тут замечаешь, они готовятся к зимним холодам. Осень яркая, но торопливая. Промелькнет, и не заметишь, а за нею зима придет – долгая и студеная…

Начало осени. Лето пронеслось в заботах-хлопотах, когда нужно было торопиться с хозяйством, бежать впереди себя и везде поспеть, потому что день год кормит. Люди с утра и до ночи пропадали на работе, потом возвращались домой и снова брались за работу, но уже для себя старались. Сено заготавливали, и травяной дух нависал над деревней – медом пахло, разноцветьем, то грибы и ягоды нужно собрать и в дело пустить. И тянулись ребятня и взрослые с корзинами. И снова малиново-земляничный дух окружал деревню, да в каждом дворе грибы сушили и рыбу вялили. Да еще дрова нужно заготавливать. Много дров понадобится. Зимы долгие и суровые. И отовсюду были слышны взвизгивания пилы двуручной, если не было бензиновой, и тюканье топора да мужицкое уханье, когда колуном раскалывали огромные чурбаки, только поленья в разные стороны разлетались, а тут уж их дожидались главные помощники – ребятишки и наперегонки тащили к поленницам, потому что им пообещали пряников купить, да и сами ребятишки хоть и мелкие, но понимали, что зимы-то долгие да студеные, а хочется в теплой избе на печке полеживать, когда за окном вьюга кружит или морозы трещат, и дедкины сказки послушать, чем под одеялом дрожжи продавать. И трудились от мала до велика…

Ну а сейчас, когда основные работы сделаны и переделаны, варенье-соленья заготовлены впрок и душа поет, сколько всего успели переделать за столь короткое лето, а которое всегда бывает коротким как для взрослых, так и для детей. И сейчас любая работа становится в радость. Понимаешь, не нужно торопиться… Вернешься домой, а потом можно подаваться на огород. Там работа всегда сыщется, но не такая скорая. И будет тихая радость от того, что едва слышно опадает золотой лист, вон вся земля в золоте, а на веранде банки с помидорами краснеют – на всю зиму хватит, терпко пахнет землей, на которой желтеет тыква, а вокруг осеннее яркое, но грустное разноцветье, а ты сидишь и занимаешься какой-нибудь работой, а она всегда найдет тебя. Копошишься потихонечку и уже не нужно себя торопить и обгонять, лишь бы побольше сделать. А просто занимаешься делами, как бы подводишь итоги этой работы, а сам ведешь неторопливые разговоры. С кем? Да понятно – с кем. Тут полно таких же любителей неспешной подытоживающей работы. Оглянись и увидишь, там и сям копошатся на грядках и огородах. Вот с ними и ведешь неторопливые беседы. О чем, спросишь? Да все о том же, о жизни поговоришь, конечно, а о чем еще можно толковать. О ней, родимой, а еще о землице-матушке и наступающей зиме. Вот и тянутся беседы…

А некоторые привалились к забору и подремохивают. Солнце не жаркое, но теплое и не ослепляет, а ласкает, словно убаюкивает. Погожие сентябрьские дни тем и хороши, что все переделано, а что осталось, можно не торопясь доделать, потому что появилось свободное время, которого давно уж не было, и теперь можно заняться своими делами. И не нужно мчаться, а занимайся основательно. Чтобы от работы получать удовольствие, а как же, а не торопливость, лишь бы день закончился, и пора бы домой уйти. Что ни говори, а работа для себя – она всегда в удовольствие…

Возле двора сидела баба Таня. В теплом зеленом пальто с облезлым воротником. Никто уж не помнит, сколько лет носила его. Вспомнишь бабу Таню, а перед глазами сначала встает ее задрипанное пальто, а потом уж она сама – морщинистое личико с кулачок, взгляд в землю, коричневый теплый платок по глаза, на ногах обрезанные валенки, и сама на батожок опирается. Горбится. К земле тянет. Весна начиналась, чуток землю продует, зять досточки бросит под ноги, чтобы ноги не замочила, и она торопится на улицу. И радуется. По товаркам соскучилась, как говорила. Приподнимет голову, а на тонких впавших губах улыбка. Радуется, что зиму пережила и весну дождалась. А пришла весна, значит, с нею и новая жизнь начинается. И кивает баба Таня всем прохожим, здоровается, а лицо аж светится – весна, а с нею и новая жизнь начинается…

Утро наступало, и она торопилась на улицу. И до поздней осени просиживает возле двора. Там еще остались подружки. По пальцам на одной руке можно пересчитать подруженек, но радуется она. И сидят возле двора. Баба Таня никуда не ходила – ноги не такие быстрые стали, не то что что в молодости были. А подруженьки приходят. То одна, то другая подойдут и начинаются разговоры. Вроде жизнь прожили. Все темы обговорены, а все равно есть о чем поговорить. А потом вспоминаешь эти самые разговоры и понимаешь, а говорили-то о жизни. Про будущее не разговаривали. Чаще вспоминали. А вспомнить было что. Вот и засиживались, пока старшая дочка не выходила и не загоняла домой – девчонки, а не рановато заневестились, как она шутила. А бабульки рады – девчонками назвали…

Бабу Таню к земле клонит. Взглядом упирается в нее, а все же изворачивается, чтобы в небо взглянуть. Говорила, зовут они. «Да, кто зовет-то?» – «Они. – И тыкала пальцем в небо. – Маменька с папенькой заждались, а там еще и Коленька с Петенькой, и Дарьюшка с Верочкой, и столько родни, что их куда больше на небесах, чем на земле». А осень наступала, и баба Таня вообще не отрывала взгляда от сини небесной. Говорила, что в солнечную погоду распахивается бездонная синева, словно врата открываются. Идите туда, люди, все шагайте, ежели время пришло. Никто на твоем пути не встанет. Никто не сможет удержать на земле-матушке. Может, многие и пошли бы, да у каждого свой срок в этом мире. И раньше не уйдешь, и ни на мгновение не задержишься. А баба Таня верила и всем говорила, что уйдет на небеса в погожий осенний денек. С утра переделает все дела, достанет заветный узелок, а сама выйдет ко двору, усядется на лавку и будет смотреть в синь небесную, когда ей знак подадут. И солнце вовсю будет светить, словно дорогу указывать, когда откроются пред ней небесные врата, потому что ее уже давно там ждут. И она подымется и пойдет…

– Баб Тань, что там увидела? – хохотнула босоногая Петровна, громыхая пустым ведром – на ручей направилась, что протекал позади огородов. – Что узрила, баб Тань? Свово Кольку высматриваешь, аль место подыскиваешь? Дядь Коля еще тот был ходок, как в деревне говорили! Он, наверное, молодуху себе сыскал и посмеивается, а ты всякий раз поминаешь его. И место не ищи на небесах. Там знают, кого и куда определить. Ты не торопися, все тама будем.

И хохотнула, и затряслась. Зазвякало пустое ведро в руках.

– У, охальница! – вздрогнула баба Таня. – Тока пригрелась на солнышке, а тут тебя принесло. Ты уж точно на небеса не попадешь. Будешь своим языком раскаленную сковороду лизать. У тебя не голос, а труба иерихонская. Тока и знаешь, что людей пугать. Вот погоди, Петровна, тебе точно уготовано место на самом краю, а вокруг тебя ни одного человека не будет, чтобы поменьше языком болтала. Дождешься, боженька тебя накажет, будешь сковороду лизать и корчиться. – И тут же покосилась: – Куды стопы направляешь?

– На ручей схожу, там вода слаще, – заулыбалась щербатым ртом Петровна. – Хлеб поставлю. А на этой воде хлеб высоким получается и вкусным – страсть! Я все дела переделала по хозяйству. Картоха на славу уродилася. Три дня убирали. С кулак величиной. Умотались – страсть! Теперь до нового урожая хватит, и сеструхе подмогну, и сыну-оболтусу в город отправлю, да еще останется на продажу. В этом годе опять будут ездить по дворам, менять арбузы на картошку? Возьму! Я уж несколько мешков в сараюшке держу. Жду, когда покупатели приедут. А буду капусту квасить и арбузы положу. Ох, хороша закусь да под рюмашку! – Она причмокнула и оглянулась на огород. – И остальные соседи дела переделали. Вёдро-то какое стояло – благодать! Как по заказу. Теперь зимой голова не будет болеть, что на стол поставить. Все есть и даже лишку припасла на всякий случай.

– Твоя правда, Петровна, – закивала головой бабка Таня. – Я и то дочке помогала. Ни один год так не урождалось, а нынче душа радуется глядя на запасы. Всё сделали, всё успели. А теперь мне пора и отправляться в последнюю дорогу. Видать, боженька хотел, чтобы я порадовалась напоследки. Глянь какие погоды стоят. Манят небеса, мой Коленька к себе зовет. Кажну ноченьку вижу. Присядет возле меня, а сам светлый, аж светится, и зовет. Говорит, заждался. Потянусь к нему, глаза открою, а его нет. И болит душа, и ноет…

И опять взгляд в небесную синь, словно его, Коленьку, хотела рассмотреть.

И правда, такая синева бывает лишь по ранней весне, когда небо очищается от зимних облаков, и тогда еще говорят, что новые облака рождаются, когда видят в синеве тонкие белые перышки, и сейчас то же самое. Синь над головой, что не окинуть глазом, и ни одного облачка, словно к зиме готовятся и где-нибудь за горизонтом в облачные стаи собираются, а может, новые зарождаются – студеные и снежные, которые зиму за собой приведут. Все может быть…

Петровна давно уже ушла за сладкой водой из ручья, погромыхивая пустым ведром, а баба Таня всё сидела на скамейке возле двора. Оперлась на клюку. Взгляд в землю. Порой подымет голову, посмотрит на прохожего или в синь небесную, заулыбается, а взгляд светлый и покойный, а потом снова опускает голову и думает. О чем? Да о чем еще можно думать? Конечно, о ней – о жизни, что прошла, и осталось всего ничего, но туда баба Таня не заглядывает. И так знает, что ее ждет…

Скрипнула калитка, и на улице появился крепкий старик – борода чуть ли не в пояс, длинные седые волосы и посредине пробор, рубаха до пупа расстегнута, на крепкой груди вьется черный шнурок с простеньким крестиком. Сам в пузырястых подвернутых по щиколотку штанах и босиком. А на руках держал внука в светлой рубашонке и тоже расстегнутой до пупа – в деда. Малец еще. Годика три и не более. Обнял деда за шею и гордо посматривает сверху на всех, а сам рукой придерживает ниточку и в ладошке зажал крестик, словно опасался потерять его, и все крепче прижимал к груди.

– В церкву ездил, дед Артемий? – зашепелявила Агния Носова, когда старик уселся на лавку подле двора и посадил внука на колено. – Чтой-то не видать было.

– Да, с Федором Марьиным сговорился. Малый-то устал бы, ежли на автобусе. Пока его дождешься, служба закончится. А Федор довез нас до храма. Утреннюю службу отстояли, – забасил дед Артемий. – Хорошо там, благостно! Вышли оттуда и душа радуется, словно груз невидимый с себя сбросил. Легко стало, радостно…

– Правду говоришь, дед Артемий, – снова зашепелявила беззубая соседка. – Мой начнет кулаки распускать, так я скоренько в церкву подаюсь. Напрямки быстро. Мосток проскочила, а там берегом реки до самой церкви бегу. Знаю, там не тронет. Он хоть какой распьянющий, но никогда не сунется туда. Одно спасение для меня – церква!

Взглянула в сторону соседнего села, что неподалеку виднелось, и протяжно вздохнула.

– Каждый ищет свое спасение в храме, – насупился дед Артемий. – Душу нужно спасать, тогда и бита не будешь. А то вы два сапога пара. Вместе в рюмку заглядываете, а потом мутузит тебя. Да когда же вы…

И не договорил. Надоело. Уж сколько раз на эту тему было говорено и бесполезно. Совести хватало до следующей рюмки, а потом трава не расти…

– Что, Артемий, внука приучаешь к церкви? – хохотнул тощий старик, больше похожий на скелет, обтянутый кожей, чем на человека. – И как Ванька выдержал столько – не понимаю… Чать устал, малец… – Старик протянул сухую ладонь и неловко погладил по светлым волосенкам.

Ванька испуганно глянул, покрепче прижал ладошкой крестик и неуверенно заулыбался.

– Где уж устал? – Старик прижал к себе Ваньку. – Он словно сто лет туда ходит. Служба идет, а он что-то нашептывает. На иконы уставится и взгляд не оторвет, словно что-то спрашивает у них, а может рассказывает. Оттуда пошли, а он все оглядывается, словно уходить не собирается. И дома такая же история. Носится как угорелый и вдруг останавливается перед иконами. Головенку задерет и смотрит на лики святых. Зови не зови, он не слышит. И будет стоять до тех пор, пока не отдернешь. Может, слышит их – святых-то. Наверное, о жизни праведной рассказывают. А у детей души светлые и чистые, что вложишь, то и прорастет. Я уж бабке сказал, если и дальше так дело пойдет, отдадим в воскресную школу, а там пущай в семинарию поступает, когда его время подойдет. Мой же прадед был церковнослужителем. Сгинул в лагерях в смутные времена. Многие тогда не избежали этой участи, и мой – тоже. Видать, Ванька в него пошел. И хорошо! Светлая душа у мальчонки. Подталкивать не станем, и отталкивать не будем. Сам решит, кому служить.

– Правду говоришь, Артемий, – закивал головой сосед. – У каждого своя дорога в жизни. И на какую ступит – это одному Богу известно. Вон, взять Носовых. – Он кивнул на Агнию Носову, которая стояла неподалеку и изливала кому-то душу, видать, жаловалась на свою тяжелую жисть. – Была же хорошей девкой, и он неплохой мужик. А в рюмку заглянули и до сих пор пытаются донышко увидеть, словно не знают, что рюмки бездонные.

Солнце клонилось к закату. Зацепилось за опушку леса и никак не хочет уходить. Знает солнце, что каждый прожитый день зиму притягивает. А люди тепла хотят. Вот и уцепилось оно за верхушки деревьев, лишь бы на мгновение задержаться над округой, лишь бы на секундочку подольше людей своим теплом согреть…

Дед Артемий взглянул вдаль. Возле речки раздаются голоса ребят. Давно уж начало августа минуло, когда на дне озер и рек спряталась вся нечисть, которая боится гнева пророка. Пророка боится, а людей может утащить на дно, если они полезут купаться в эту пору. Уж осень наступила и не время купаться. Вода холодная словно родниковая, но все же на берегу шумят. Это ребятишки рыбачат. Наверное, вернулись со школы и ну к речке. После летних каникул и сразу за парты – это кто же такое выдержит. Вот и умчались к реке и пока весь пар не выпустят, не вернутся. Дед Артемий прислушался. Не поймешь – рыбу ловят или балуются. Весь день шумят, но к вечеру все же с рыбой вернутся. Пусть не такая крупная, но хватает на жареху, а уж вкусная – страсть! С лучком, яичко разбить, да еще молочком залить… У, за уши не оттащишь!

Дед Артемий не удержался, причмокнул и гулко сглотнул. Свое детство вспомнилось, когда каждой крошке были рады, а весна наступала, и ребятня вслед за парой худых коровенок ползала по молоденькой траве, выискивая, что можно съесть. Рыба выручала – это правда. С десяток поймаешь и домой бежишь. Мамка с батей дожидаются. Отец после войны болел сильно. Все больше на крыльце просиживал, чем делами занимался. Да и куда заниматься, если кожа да кости остались. Вот и приходилось по грибы-ягоды бегать, травку всякую заготавливать, что мать наказывала, да еще рыба выручала. Так и жили…

Хорошо на улице, благостно! Вечер тихий и ласковый. Словно не осень на дворе, а еще лето. Пусть не в разгаре, но все же лето, правда, все больше разноцветья на деревьях, а под ними вообще ковры расстилаются. И трава жухнет. Нет уж той зелени, от которой глаз радуется, а больше проплешин на виду да желтизны пораскинулось по пологим всхолмьям. Но все равно душа радуется, когда смотришь на притихшую вечернюю деревню. Солнце зацепилось за опушку леса и никак не хочет опускаться. Все старается хоть минуткой лишней обогреть, а люди еще не раз его добром вспомнят…

Там и сям ко дворам стали выходить соседи. Скоро коровы пойдут, а с ними овечки. И каждую нужно встретить, домой позвать. И животины любят ласковые слова. И у каждой хозяйки припасено какое-нибудь лакомство для любимицы. А пока стадо не вернулось, сидят и перекликаются. А вечером хорошо слыхать…

– На-кась, Ванечка. – Ко двору вышла полная высокая Нинка Лопырева и остановилась перед ними, держа в руках эмалированную чашку. – Скусные – страсть! Вот тебе с черемухой, а эти с земляничкой и яблочками. И ты, дед Артемий, угощайся. Я чуток с картошкой сделала и жареным луком, как ты любишь, а тут с ливером. Это Егор Замесин приносил. Осталось чуток. Решила пирожков настряпать. Угощайтесь!

Она поставила чашку на скамью, сама сложила руки под высокой грудью.

Ванечка, внук, увидел ее, обрадовался. Руки потянул к ней, сам что-то лопочет и ладошку открыл, крестик показывает. Видать, рассказывал, что с дедом в храме были.

– Ты мой хороший! – прижала к себе мальца Нинка. – Понравилось в храме? Там хорошо, душа отдыхает. Вот съезжу в райцентр, куплю материальччик и сошью рубашонку. Нарядным будешь!

И опять обняла, а в глазах радость и грусть.

Красивая девка. В самом соку, как говорится. Вроде замужем, но и не вдова. Уж сколько лет мается, места себе не найдет. Ей бы детей рожать, а муж исчез после свадьбы. Свадьбу отыграли. На следующий день поехал в город, чтобы вещи привезти, и с той поры его не видели. Отсюда уехал, а в городе не объявился. Исчез человек и все тут.

– Ты не балуй Ваньку! И так завалила гостинцами. Ишь, как прилип к тебе. Своей считает, – сказал дед Артемий, потом сунул пирожок внуку. – Как жизнь, Нинка? Все медсестришь? Зайди к нам. Что-то моя бабка расхворалась. Глянь… А что не сделают в деревне медпункт? Все лучше. И тебе не нужно мотаться в соседнюю деревню, и нашим в радость, что своя фельшерица есть. А то весь день на работе, потом по своим бегаешь.

– Уж сколько говорили на совещаниях, дед Артемий, и бесполезно, – махнула рукой Нинка Лопырева. – Языками почешут, галочки поставят в документах и все на этом – работа сделана, средств не хватает, как обычно. Но вы не расстраивайтесь, при первой же возможности обязательно откроем фельдшерский пункт и даже шариками украсим и духовой оркестр будет играть.

– У них так, – вздохнул старик, собрал крошки от пирожка и кинул в рот. – Аккуратнее кушай, Ванька, а то тетка Нина тебе больше не даст. Наше начальство самих бы за сто верст отправить с поносом в медпункт, тогда бы посмотрели, каков будет результат.

– Ну ты, дед Артемий, сказанул! – расхохоталась Нинка. – Результат будет плачевным – не только штаны, но и все кусты уделают.

И еще пуще расхохоталась.

И дед Артемий не удержался. Очень уж заразительно она смеялась, Нинка Лопырева. Раз хмыкнул, другой и тоже затрясся в смехе. И, глядя на них, не понимая, что так развеселило деда, тоненько залился внук Иван. Кусочек пирожка вывалился изо рта на брюки деда.

И они уже втроем хохотали на всю улицу.

– Ну, а как на личном фронте, так сказать? – покосился дед Артемий. – Не объявлялся этот аферист?

– Бумага казенная приходила, – вздохнула Нинка Лопырева. – Угораздило же повстречать такого ухаря. У него таких, как я, по всей стране в каждом городе по несколько штук. Аферист, одним словом. Опозорилась на всю деревню и все тут.

И взгляд в землю. Замолчала.

Ванька залепетал. Задергал за рукав и прижался к ней – жалеет.

– Это он опозорился, что сбежал, а ты радуйся, – забасил дед Артемий. – Хуже было бы, если остался. Всю кровушку выпил бы за долгую жизнь, а так… Так и нечего горевать. Повстречаешь своего единственного.

Дед Артемий осторожно опустил внука за землю, и тот, зажав в руке пирожок, неуклюже зашагал во двор, где баба Настя загремела подойником.

– Где его взять – единственного? – протяжно вздохнула Нинка. – Хорошего не найти, а ухаря на порог не пущу. Лучше одной век куковать, чем как Носовы живут. Каждый день праздники отмечают, потом горе заливают. Нет уж, не хочу…

В проулке взревел мотоцикл. Несколько раз газанул, потом медленно выкатился «Иж» с коляской, из которой торчал пук удилишек.

– На рыбалку, Семен? – сказал дед Артемий, когда мотоцикл остановился возле него. – Что на ночь глядя?

– Ай, пока Дарья коровой занимается, я мелочишку подергаю, – гнусаво сказал сосед в замызганной одежде и вытер кривой нос, чуть ли не лежавший на щеке – это в детстве сломал, так и носит всю жизнь. – О, Нинка, тоже пирожков настряпала? И моя Дарья уж второй день печет. Вся деревня сошла с ума. У кого ни спроси, все пирожки да пироги стряпают. А калина пойдет, так на всю деревню дух будет стоять. Ох, люблю пирожки с калиной! – Он причмокнул и зажмурился, потом взглянул на Нинку Лопыреву и не удержался, взял пирожок из чашки. – С чем пекла? И у нас с картохой да луком, а еще с капустой и яйцами. Надоели! Сома изловлю, скажу, чтобы пирог с сомятиной сделала. Жирный и вкусный – страсть! Ешь его, а жир с пальцев стекает. У, вкусно как! – Он оглянулся на речку. – Вот сейчас наловлю пескаришек и ушицу сварганю. От души похлебаю!

Он газанул и потихонечку направился в сторону речки, то и дело останавливаясь возле дворов, где сидели соседи, ожидая стадо.

Промчалась стайка ребятишек. Пусть носятся, пока дожди не начались. А зальет, уж не до гуляний бдет, и уроки нужно учить. Школа только началась, а до каникул еще…

Хорошо на улице. Осень на дворе, а все равно тепло. Солнце наполовину скрылось за дальним лесом. Тени косые, длинные. Недуром заорал петух и умолк. Следом залилась собачонка, выскочила на улицу, кинулась вслед машине, потом остановилась, осмотрелась по сторонам, как бы показывая, что справно службу несет, и куда-то затрусила по своим собачьим делам.

– Как Витька поживает? – неожиданно сказала Нинка, взглянула на деда Артемия и взгляд в землю. – Чать в начальники выбился? В город не собирается переезжать? Все же полегче жизнь, чем в деревне. Глядишь и…

И не договорила. Покосилась на старика и замолчала.

– В общежитии живет, – буркнул дед Артемий. – На работу и с работы – вот и вся жизнь. Он в город подался, что там деньжат побольше, а ему Ваньку нужно на ноги ставить. А в выходные старается к Ваньке приехать. Скучает по нему. Один же воспитывает. Ну, мы еще помогаем. Вчера звонил. Привет передавал тебе. Спрашивал, как живешь. А я ответил, Нинка лучше всех живет. Посмотришь на нее, и душа радуется. А он говорит, хорошая девка. Жаль, поздно разглядел. У вас судьбы одинаковы. Твой аферист сбежал, а у Витьки жена с полюбовников уехала и дитя не нужно было. Как укатила, так и не слышали о ней. Бог ей судья! Сами Ванечку на ноги поставим, сами в жизнь выпустим. – Он помолчал, потом снова повторил: – А Витька каждый раз спрашивает про тебя, когда звонит…

И не договорил. Задумался.

Нинка Лопырева вскинулась, когда о нем услышала. Заулыбалась. Нет, даже засветилась, но в вечерних сумерках особо не разглядишь, но деда Артемия не проведешь – жизнь прожил. Покосился на нее, хотел было что-то сказать, но промолчал.

– А что же не женится? Город – не деревня. Там невест пруд пруди. Глядишь, пришлась бы какая-нибудь по душе, – покосилась Нинка. – Ванюшка еще маленький. Не заметил бы, как мамкой стал называть. Вот и сложилась бы семья…

Вдалеке замычали коровы. Защелкал кнут. Облако пыли нависло над околицей. Стадо возвращалось…

– А ты выйдешь за нашего Витьку? – неожиданно сказал дед Артемий. – Девка ты справная и хозяйственная. Ничего худого за тобой не замечали. Вы бы с Витькой парой какой стали – загляденье!

– Старый, что расселся? – заскрипела калитка, и баба Настя вышла ко двору, вытирая руки об фартук. – Что-то нынче коров долго не гонят. Погоды-то какие славные стоят! И не скажешь, что осень на дворе. Лето да и только, – и тут, словно только что увидела Нинку Лопыреву. – Здравствуй, Нин! Как поживаешь? Тоже свою Зорьку ждешь, аль с моим Артемием шашни закрутила? Сидят, воркуют…

И меленько засмеялась. Морщинки разбежались по лицу.

– Ай, скажешь тоже – шашни! – отмахнулась Нинка. – Корову подоить нужно, да постирушки устроила. Угощайся пирожками, баб Настя. Вкусные – страсть!

– Да я уж попробовала, – сказала баба Настя. – Ванечка угостил. Мне сует, а сам тычет за калитку и улыбается. Я сразу смекнула, что ты дала.

– Ты зубы-то не заговаривай своими пирожками, Нинка, – мотнул седой гривой дед Артемий. – Сватаю я ее, сватаю… Хочу, чтобы за нашего Витьку вышла замуж. Глядишь, и…

И не договорил.

– Дурень старый, волос долог, да ум короток! Да разве так сватают? – всплеснула руками бабка Настя. – Привык сразу в лоб, а полюбовные дела нужно обходительно решать. Вот вернется Витька, соберемся и нагрянем сватать. А потом и свадебку сыграем. Осень – время свадеб. А мы что хуже других, что ли? Такую свадьбу закатим, район ахнет. Да что там – район, вся область ахнет. Ты, Нинка, насчет платья не беспокойся. У меня и платье подвенечное сохранилось еще от бабки Евдохи. Простирну. Отбелю. Лучше нынешних будет. В нем свадьбу сыграем…

– Да что вы говорите? – вскинулась Нинка и вскочила. Заметалась, не зная, куда податься. Стадо приближалось, все громче доносилось щелканье кнута. – А у меня спрашивали, хочу я замуж или нет? Мне одного раза хватило по горло. До сей поры соседям в глаза не могу смотреть – стыдно. Какая свадьба? Я ни сном ни идухом, а тут меня уже замуж отдают. Что вы надо мной насмехаетесь, что ли? Да разве так можно? Я же все-таки человек, а вы… Эх…

Нинка всплеснула руками.

– И никто не смеется, а на полном серьезе с тобой говорим, – забасил дед Артемий. – Ходят с Витькой, друг на дружку посматривают, приветы передают, а шагнуть навстречу опасаются. Обожглись на молоке, а дуют на воду. Давно уж за вами наблюдаем. Все подмечаем. Вот мы с бабкой и решили вас поженить, ежли у самих духа не хватает.

– А что, Нин? – взглянула баба Настя. – Ты девка сурьезная и хозяйственная. И Витьки рукастый. А что с вами произошло, так не вы же в этом виноваты. Рано себя хороните. Живите, детишек рожайте. А если Ванечка лишним окажется, так мы его сами…

– Да разве ребенок может быть лишним? – вскинулась Нинка Лопырева. – Я же Ванечку с пеленок нянькала. Каждую родинку на нем знаю. Дети в радость даются, а вы – лишний… – И вскочила, сдернула платок с головы, мотнула гривой, скрывая покрасневшее лицо, и заторопилась по улице, где медленно шло стадо, и протяжно закричала: – Зорька! Зорька! Айда домой, моя хорошая!

Пестрая корова услышала ее голос, замычала в ответ, мол, вот она я. Отделилась от стада и неторопливо зашагала к соседнему двору. Пара овечек, путаясь под ногами, кинулась вслед.

– Вот и сговорились, как мне кажется, – сказал дед Артемий. – О, девка боевая! Витька вернется, обязательно сватать пойдем. Пора своим домом жить, а не по общагам шляться и щастье искать…

– Да разве сговорились? – всплеснула руками баба Настя. – Напугал девку зазря. Сиганула от нас, будто наскипидаренная. За версту будет обходить наш двор. Это ты понапридумывал, черт знает что, а теперь отдувайся. Ладно, если бы они гуляли, сами сговорились, тогда и…

– И мы не гуляли, а жизнь прожили, детей народили и на ноги поставили, – перебил дед Артемий. – Витька – последышек. Его жальче, чем других. И Нинка такая, что любая хозяйка позавидует. Ведь видим, по одной тропке идут и тянутся друг к дружке, а шагнуть боятся, потому что обожглись.

– Мало ли что мы видим, – заворчала баба Настя. – А вдруг заартачатся? Я не про сына говорю, а про Нинку. Она – девка видная. Ей за прынца нужно выходить, а не за нашего…

И не договорила. Махнула рукой и завздыхала.

– Никшни, бабка, – поднялся дед Артемий, приложил руку и посмотрел на заходящее солнце и синь небесную и бездонную, что раскинулась над головой. – Я знаю, что говорю. Эх, поглянь, какие погоды стоят! Сами небеса велят свадьбу играть. Готовь наряды, Настасьюшка. Гулять будем! Нутром чую…

Он еще раз взглянул в синь бездонную, потом посмотрел на соседний двор, откуда доносился голос Нинки Лопыревой, и неторопливо зашагал домой.

А над деревней догорал закат…