– На пригорке притормози, – сказал Иван Носков. – Дальше пешком доберусь.

– Далеко же ещё, – буркнул небритый шофёр в замусоленной спецовке, но нажал на тормоз, и машина остановилась. – Я бы на повороте высадил, всё ближе шагать.

– Нет, спасибо, – отмахнулся Иван и выбрался из кабины. – Давно не был в этих краях. Сюда дольше добирался, а пройти пешком час-два – это уже мелочи.

– Ну, как знаешь, а то бы я… – Шофёр нажал на газ, и машина, громыхая расхлябанными бортами, потащилась по разбитой дороге.

Иван махнул рукой вслед и с любопытством осмотрелся. Давно не был в этих краях, очень давно. Как увезли его в далёком детстве, с той поры не появлялся. Свободного времени не нашлось, чтобы проведать родные места, где родился, в школу пошёл, но не успел доучиться. Мать увезла его в город, и началась городская жизнь. Большая школа, как ему показалась. Много новых друзей. Огромный город, где можно часами бродить по улицам, а если зайти в музей, вообще о времени забывается, и на фоне всего этого нового как-то незаметно стала теряться далёкая деревня, а вместе с ней и детство, проведённое там, и всё, что было в его прошлом. После школы была служба в армии. А вернулся, недолго гулял. Женился. Детишки родились. В общем, всё как обычно. Повседневные заботы-хлопоты, за которыми всё исчезает, и прошлое – тоже. Хорошо, если сам не пропадёшь. Правда, Иван себя не потерял. Многого в жизни добился – это заслуга супруги. Она заставила его учиться, сама с детьми нянькалась, когда он вечерами корпел над заданиями. Со всех сторон оградила, лишь бы он выучился. Иван одолел институт, на другую работу перешёл. Хорошая работа. А со временем пришли почёт и уважение. Дети радовали. На ноги поставили. Два сына по его стопам пошли. После института, устроились на завод. Хорошие мастера, как про них говорили. Иван радовался. Дочка вышла замуж и живёт припеваючи. Уже внук бегает. Шустрый! И получается, что жизнь удалась, но промелькнула, и не успел заметить. Оглянись, хорошая жизнь была. А стоило ему заглянуть подальше, в само детство и юность, которые прошли в деревне, и оказалось, многое стал забывать. Проходит время, и всё стирается из памяти. И стёрлось бы, оставив лишь небольшой след в документах, где он родился, если бы деревня не стала напоминать о себе и обо всём, что с ней связано…

С недавних пор деревня стала сниться. Редкий раз вспоминал про неё, а ещё реже, что родился там. Друзей деревенских вообще не помнил. Так, какие-то смазанные расплывчатые лица, неразборчивые голоса, имена стандартные: Ванька, Колька, Галька, Петька, а кто из них – кто, он не помнил. Общая картина детства и не более того. Сидел, что-то в памяти перебирал, когда деревня стала сниться, и оказалось, даже бабушку Нину стал забывать. Она была невысокая, всегда в тёплом платке, одежда балахонистая, а лицо стёрлось из памяти. Что-то мелькало в голове, а воедино собрать образ не получалось. Зато деда Николая не забыл. Колоритный старик. Взглянешь, словно из сказки или старины явился. Высокий, широкоплечий, длинные волосы, седая борода в пояс, рубаха расстёгнута, на груди вьётся шнурок с простым крестиком, штаны в сапоги заправлены и голос, словно труба иерихонская. Его так и называли в деревне – Трубач. На одном конце деревни рявкнет, а на другом слышно было. В деревне деда уважали и к советам прислушивались. Попусту не говорил, а если что-либо посоветовал, всё сбывалось. Серьёзный старик был, дотошный. Со всеми общий язык находил, а с родной дочерью не справился. Разругались в пух и прах. Как говорят, нашла коса на камень. Он вгорячах упрекнул, что одного байстрюка в подоле принесла и снова принялась хвостом юлить, того и гляди второго притащит, когда сказали, будто видели её с командированным шофёром, как они в кабине миловались. Не стал разбираться. Упрекнул дочь, а потом до конца дней своих корил себя, что не удержался, а дочка взбеленилась. Сказала, что без них проживёт и уедет в город свою жизнь налаживать. Дед промолчал, а бабка заплакала, что внука хотят увезти, но не стала вмешиваться. Старик и дочка с характерами, как бы самой под горячую руку не попасть. И осталась в стороне. Мать подхватила Ивана и укатила в город. Потом ещё несколько раз приезжала в деревню. Документы забирала, вещи, но не задерживалась. Старалась одним днём побывать. И, сухо распрощавшись с родителями, возвращалась в город. Ни разу к себе в гости не позвала. Принялась личную жизнь устраивать, если это можно было так назвать. То один мужик появится, то другой, а там пятый и десятый, но для Ивана все были на одно лицо. Он хмурился, но с матерью не спорил. Жалел её, что ей в жизни не везёт и поэтому мужики в доме не задерживаются. Некоторые пытались воспитывать его, даже прикрикивали и кулаком по столу стучали, а мать не заступалась за него, и тогда Иван уходил из дома. До ночи шлялся по улицам или сидел у друзей, а возвращался, мать снова начинала жаловаться на неустроенную жизнь, что без мужского крепкого плеча тяжело слабой и беззащитной женщине, и Иван прощал её. Жалел. Может, правда, матери не повезло в жизни – он не знал, да и не вникал особенно. Ему казалось, что взрослая жизнь, если посмотреть на жизнь матери, – это враньё и кулаки на первом месте, где грызутся как собаки, где главенствует сила, а всё остальное – это мелочи. И поэтому он опасался взрослую жизнь, но в то же время хотел, чтобы она побыстрее наступила и тогда он станет жить по-другому, не как мать, а у него будет своя жизнь, куда никого не пустит, и свою семью не даст в обиду…

После смерти деда и бабушки, а они ушли друг за другом, мать с Иваном съездили в деревню. Побывали на кладбище. Мать плакала на могилках, прощения у них просила, у родителей своих. Сильно убивалась, но старалась виду не показать. Потом поднялась. Глаза сухие и какие-то острые, всё смотрела на могилки, вроде что-то сказать хотела, но не решилась. Не захотела жить в деревне, постояльцев пустила, чтобы за домом присматривали, а сами в город вернулись. Иван не задумывался, почему мать перестала в деревню ездить. Всё мимо него прошло. Не задело его. А может, молодым был и бестолковым и не захотел разбираться, почему взрослые ругаются, а пошёл своей дорогой в жизни. И прошлое выбросил из головы. Думал, что навсегда, но оказалось, прошлое возвращается. И не только напоминает, но и тянет к себе, словно они были крепкой нитью связаны и с каждым днём сильнее и сильнее…

Иван не удержался. Захотелось взглянуть на деревню, где он родился. Всё же малая родина, как говорится. Малая родина, можно сказать – это всего лишь маленькая частичка, то местечко, где родился человек, но оказалось, что в эту частичку столько вложено неведомой силы, что смогла напомнить о себе через многие и многие годы. Иван не удержался. Собравшись, он отправился туда. Захотелось взглянуть, что с деревней стало. Кто в ней живёт, да и живут ли вообще. А может, остались одни лишь могилки, да и те сравнялись с землей, потому что ездить некому, а у него времени не было. И сможет ли найти могилы деда и бабушки – он не знал. Так получилось, жизнь прожил, а только сейчас выкроил время, чтобы побывать в родной деревне…

Он постоял, осматриваясь. Давно не был. Всё вокруг изменилось. Дорога, по которой раньше грузовики сновали туда-сюда, почти заросла травой. Видно, в эту сторону редко ездят. А раньше, как помнил, сюда автобусы ездили. И можно было из райцентра добраться. А сегодня приехал. Сунулся было на автовокзал, а кассирша удивлённо взглянула – нет такой деревни в районе. Как нет, если я родился там? Иван возмутился, а потом поник и вышел на улицу. Видать, и правда, исчезла деревня, и люди стали забывать, что она была, что в ней жили люди. Он поднялся в гору, туда, где был перекрёсток, и долго стоял в ожидании попутки, а когда машина затормозила, он обрадовался, но в то же время на душе появилась грусть. Он едет в своё прошлое, в свою деревню, от которой и названия-то не осталось, кроме маленькой пометки в паспорте, где родился…

Он продолжал стоять на обочине и осматривался. Кажется, и там была деревня. Да-да, точно была! Правда, название забыл. Он взглянул на далёкий лесок. Деревня стояла на опушке, огородами спускаясь к реке, а теперь ничего: ни домов, ни огородов, ни людей – тем более. Исчезла деревня. А что его ждёт в родной деревне, он не знал. Зачем туда поехал, не мог себе объяснить. Наверное, хотел со своей душой разобраться, почему его тянет в давно забытую деревню, а заодно взглянуть, если от неё что-то осталось, или на место, где она была. Посмотреть и подумать. Посидеть и вспомнить деревню, людей, кто жил в ней, своего деда и бабушку, да вообще о жизни подумать. Поэтому приехал…

Иван долго смотрел по сторонам, прислушиваясь. А потом неторопливо направился по заросшей колее в сторону тёмного ельника. За ним виднелись зелёные кроны берёз. Там, в той стороне, была его деревня, или то, что от неё осталось. Он шагал по разбитой колее, а потом решил срезать путь, потому что дорога вела в окружную и пришлось бы часа три топать до деревни. Иван свернул с дороги и направился через берёзовый лес. Светло в нём, просторно. Вроде густой лес, а взглянешь, и в глазах светло становится. Солнечный луч пробьётся через кроны, и вспыхнули берёзки, засияли. Пронёсся ветер над головой. Зашумели кроны. Загалдели птицы на ветвях и тут же умолкли. Иван задрал голову. Так и есть. Коршун кружит над ним. Поэтому птицы напугались. Притихли. Ждут, когда коршун улетит. Но он продолжал медленно кружиться над лесом, высматривая добычу. Он стал хозяином округи.

Выбравшись на опушку леса, Иван остановился. Присел на поваленное дерево. Закурил. Почему-то сердце сжалось, когда увидел среди деревьев и кустов редкие заброшенные избы. Всё же надеялся, что не умерла деревня. Верил, хоть кто-нибудь, но живёт в ней. Но было видно по старым избам, деревня умирает. Там и сям среди кустов и деревьев выглядывали крыши. Некоторые провалились и наружу торчали стропила, словно рёбра неведомого чудовища, а кое-где виднелись печные трубы. Иван прищурился, всматриваясь в даль. А там, кажется, был деревенский клуб, если память не изменяет, а теперь пустырь. С этого места, где сидел Иван, виднелась река, её легко различить по кустам, которые разрослись по извилистым берегам. Вон они тянутся! Раньше бегали купаться с ребятами, а теперь некому… Он прислушался, словно хотел услышать крики ребят, мычание коров и звонкие голоса петухов, такие привычные деревенские звуки, которых, как оказывается, так не хватало в его суматошной городской жизни. Но вокруг было запустение, необжитость и стояла тишина, лишь изредка ветер проносился по кронам деревьев. Осмотрелся. Крапива и репейник повсюду вымахали. Хозяевами стали. Всю округу заполонили. Умирает деревня.

Поглядывая под ноги, Иван стал спускаться с пригорка к деревне, от которой осталось всего с десятка полтора дворов, а может, и поменее. Приостановился возле разрушенного крайнего дома. С недоумением осмотрелся, вспоминая, какой была деревня, и нахмурился, увидев, что от неё осталось. Постоянно оглядываясь, он медленно направился к дальнему дому, что виднелся среди деревьв. Кажется, там они жили… Едва заметная колея, а раньше через деревню проходила дорога. Повсюду трава и сорняки. Они чувствуют себя вольготно. Их время пришло. Всё больше и больше захватывают территорию. И не успеешь оглянуться, вымахает вездесущая крапива, заполонит округу, скрывая в непролазных зарослях трубы печные да брёвна гнилые, и лишь она будет напоминать случайным людям, что здесь была деревня, потому что крапива растёт лишь в тех местах, где живёт или проживал человек…

Иван остановился возле прогнивших поваленных ворот. Вроде ничего не изменилось во дворе. Постояльцы много лет прожили, но всё осталось по-прежнему. Потом ещё какие-то были постояльцы. Но и они не переломились. Спасибо, что за домом присматривали, а то бы давно развалился. За последние годы деревня полностью опустела. Люди ушли, кто в город перебрался, а кто на погосте лежит, и дома стали умирать. Умрёт последняя изба, и деревня исчезнет. Хорошо если останется в памяти людской, но может и так случиться, что некому будет вспоминать…

Двор в запустении. Забора давно нет, лишь кое-где столбы видны. Штакетника не видно. Может, сгнил за годы одиночества, а может, последние жители на дрова пустили. Зимы долгие, суровые. Сарай накренился. Нашёлся добрый человек, слегами подпёр, а то бы давно рухнул. Дом ещё стоит, а крыша прохудилась. Правду дед говорил, будто дом простоит лет двести, а может, и поболее того. Другие в развалины превратились, а его – стоит. Пусть не такой, как раньше был, но всё же. Он стал приземистым и каким-то маленьким, словно игрушечный, а раньше, как Ивану казалось, дом был огромным и высоченным. В том далёком детстве Иван умудрился забраться на конёк крыши. Собирался с неё сигануть. С мальчишками поспорил, что не испугается. Залез, глянул, и поджилки затряслись. Снизу смотришь, кажется, ерунда, а сверху глянул и страшно стало. Так и лежал на крыше, распластавшись, как лягушка, пока дед не появился. Бабушка Нина за ним бегала. Испугалась, когда Ивана увидела. Крикнула, чтобы крепче держался, а сама припустилась за дедом. Он пришёл. Походил возле дома, поворчал что-то под нос, взглянул на Ивана, который лежал раскорячившись, и расхохотался. Громко, на всю деревню! Иван растерялся, услышав смех. Он думал, что дедушка Коля начнёт ругаться, а тот стоял посреди двора, хлопал ручищами по коленям и во всё горло хохотал. К нему и бабушка присоединилась. Тоненько смеялась, всё слезы утирала. Иван смотрел на них, смотрел и тоже залился, а до этого даже боялся шевельнуться. Дед подошёл к дому, покосился на мальчишек, которые прятались в кустах, и крикнул Ивану, мол, ничего не бойся, покажи своим дружкам, какой ты храбрый, не посрами деда, и велел прыгать. И что удивительно, Иван поднялся, балансируя, постоял на краю крыши, оглянулся на ребят, которые были на другой стороне улицы, и смело шагнул вниз. Сердце зашлось, когда полетел, но в последний момент старик подставил руки и поймал его. Дед Николай нахмурился, глаза скрылись за густыми бровями, хотел было наказать, даже руку отвёл, чтобы шлёпнуть посильнее, но, заметив испуганный взгляд, закряхтел, отпустил его на землю, погрозил пальцем, хотел было что-то сказать, но укоризненно покачал головой, махнул рукой и ушёл в избу. Спустя годы, случайно вспомнив этот случай, Иван понял, что старик испугался, что он разобьётся, и стал отвлекать и смеяться, лишь бы он не сорвался. Дед испугался, но виду не подал, а бабка, когда он спрыгнул, сидела на крыльце и тоненько плакала…

Иван взглянул на конёк крыши. Сейчас дом казался небольшим, не то что раньше. А может, он в землю врастает. Да, скорее всего так… Завалинка была высокая, даже деду приходилось опираться, чтобы на неё сесть, а сейчас окна почти вровень с землёй. Ещё немного и они скроются. Ставни распахнуты. Одна створка среди травы виднеется. Кое-где не хватает стёкол. Может, вытащили, а может, выбили. Теперь стоит дом и пустыми глазницами упирается в небо. Взглянул на дверь. Замок. Неужели, как съехали последние постояльцы, в доме никто не был. Почему же… Они же с матерью приезжали! Правда, Иван не заходил в дом, по двору шлялся и на крыльце дожидался, когда мать выйдет, да ещё ворчал, что она задержалась. Мать стояла, а глаза заплаканные. Наверное, с домом прощалась. Окликнула его, вышли на улицу, она оглянулась на дом, долго смотрела на него, может, хотела вернуться, а может, запоминала, и потом направилась в сторону дороги. И с той поры они ни разу не были в деревне.

Он стоял посреди двора и крутил головой, осматривая деревню. Кое-где, среди зарослей и деревьев видны дома. Некоторые смотрелись получше, посохраннее, так сказать, а другие не выдержали одиночества. Просели крыши, там торчат стропила, а здесь стоит дом с выбитыми стёклами и двери нараспашку. Наверное, чужаки бывают. Может, хотят себя найти, но не получается, вот они и идут от одной деревни к другой, от города к городу и так всю жизнь. Может, искатели заглядывали. Много развелось этих искателей. Да что тут найдёшь? Что лежало, всё мышами погрызено и в труху превратилось. А они приезжают, выбивают двери, заходят в дома и начинают в них хозяйничать. Всё перетряхнут, повытаскивают, что можно увезти и продать. Пусть бы ходили, лишь бы не пакостили, лишь бы костры не жгли. Не успеешь оглянуться, и нет её, деревни-то. Сгорела, одни головёшки остались. И так деревенские пожары полыхают повсюду. Уходят люди, а следом исчезают деревни. Пройдёт немного времени и сотрётся из памяти людской, что здесь была деревня и жили люди. Да, были селения, а теперь пустыри повсюду… И даже странно видеть на дедовском доме замок, наверное, стороной обходили его, словно опасались зайти. Вдруг рассердится старик и…

Иван подошёл к дому. Раскинул руки и крепко прижался к нему, словно обнять хотел. Долго стоял не шелохнувшись. Пылью пахнуло, плесенью и запустением. Ветра на улице не было, но вдруг скрипнули ставни, словно поздоровались. И вдруг Иван заговорил: быстро, бессвязно и непонятно. Со стороны можно подумать, что пьяный бормочет, уткнувшись головой в стену, а Иван стоял и торопливо говорил, словно хотел выговориться за долгие годы отсутствия. А потом замолчал. Постоял. Снова оглянулся. Потом присел на едва живом крылечке, закурил и стал затягиваться: быстро, густо и тоскливо…

Иван долго сидел, о чём-то думая, потом поднялся. Обошёл дом. Заглянул в мутные грязные окна. На улице светло, а там, словно вечерние сумерки. Он прищурился, пытаясь разобрать, что находится в доме, но ничего не видно. Добравшись до крыльца, осторожно поднялся по прогнившим ступеням. Медленно подошёл к двери, подёргал висевший замок, хотел было уйти, но тут вспомнил, почему-то всплыло в памяти, куда дед Николай или бабушка убирали ключ, если надолго уходили из дома. Так было принято в деревне. Оставляли ключ, не опасаясь, что кто-нибудь залезет в дом. Иван торопливо сунул руку в узкую щель над дверью и вскоре среди всякого мусора нащупал ключ. Показалось, будто для него оставили, словно знали, что он появится. Обрадовался. Покрутил в руках заржавленный ключ, рассматривая, а потом ткнул его в замочную скважину и принялся вертеть во все стороны, пытаясь открыть. Долго простоял возле двери. Уж было отчаялся, сколько лет прошло, когда замок в последний раз открывали, но тут, словно кто-то помог, и он почуял, как ключ со скрежетом медленно провернулся, и дужка едва сдвинулась с места. Иван принялся дёргать дужку замка. Потом спустился. Взял камень, несколько раз ударил по замку, и проржавевшая дужка выскочила наружу. Иван скинул щеколду, толкнул рассохшуюся дверь, визгливо заскрипела она, открываясь, и Иван шагнул в серо-тёмный сумрак веранды…

Даже сейчас веранда казалась огромной. Дед под свой рост делал её, как и двери в родном доме. Говорил, что не собирается каждый раз лоб расшибать о притолоку. И прорубил, хоть бегом бегай. Иван мотнул головой, поражаясь. Гляди ж ты, память вытаскивает наружу то, что давно забыто-перезабыто, как ему казалось. А сейчас вспомнил. Удивлённо покачивая головой, Иван остановился на веранде. Возле двери была вешалка. Несколько здоровенных гвоздей вбито в стену, а над ними полка – это Иван сделал на уроках труда. Гляди ж ты, сохранилась! Какая-то тряпка свешивается с неё. На одном гвозде висит чья-то кацавейка, внизу сморщенные опорки и почему-то стоял стакан, а рядом валялась шапка, покрытая толстым слоем пыли и вся в паутине. Иван поднял её, стряхнул, и закружилось облако пыли в тонких лучах света, а потом повесил на свободный гвоздь. В дальнем углу кучей навалено разное тряпьё, обрывки верёвок висят с потолка. Там бабушка Нина бельё сушила, если на улице были дожди. Возле окна большой стол и две скамьи вдоль стен. Летом, когда на улице было тепло, всегда кушали на веранде, и когда гости приезжали, всех за этот стол усаживали. Гляди ж ты, тоже сохранился!

Иван шагнул и ногой зацепил какую-то коробку, которая лежала возле ножки стола. Что-то выпало и прокатилось по грязному щелястому полу. Иван наклонился, поднял старое шило. Это шило деда Николая. Он был мастером на все руки. Со всей деревни приносили старую обувь, чтобы подлатал или подшил, а ближе к зиме приходили с валенками. И тогда дед Николай доставал суровые нитки, натирал их варом, но чаще вытаскивал большой кусок гудрона и натирал, а потом брался за шило и долгими вечерами просиживал в уголке, склонившись над дырявой обувью. А Иван, дождавшись, когда старик отвернётся или отвлечётся, пытался чуточку откусить от гудрона и, если удавалось, он бежал на улицу, хвастался перед друзьями и сплёвывал через щербинку, гордо посматривая на ребят.

Иван вздохнул. Да, хорошие были времена. И правда, были, а он забыл, но теперь, когда приехал в деревню, память то и дело возвращает в далёкое прошлое, когда ещё были живы дед с бабушкой и они с матерью жили в этом доме, где он родился, где прошло его детство…

– Ванюша, внучек, кушать пора, – сказала бабушка Нина и загремела чугунком. – Чать проголодался…

– Захочет – поест, а насильно не заставляй, – недовольно сказала мать. – Недавно обедали, а ты снова его пичкаешь. Пусть уроки учит!

– Ну, что вы разгалделись, как сороки? – забасил дед, распахнув дверь. – На улице слышно. А ты, Катька, попридержи язык. Как с матерью разговариваешь? Ей слово, а она два в ответ. Гляди у меня, живо всыплю по первое число. Ишь, взрослой себя почуяла! Ванька, живо за стол, а потом мне поможешь. Скворечни будем делать. Соседи попросили…

Иван невольно оглянулся. Почудилось, что голос деда рядышком прозвучал и так явственно, аж не по себе стало. Они частенько занимались скворечниками. У деда Николая в сарае был закуток, где стоял верстак, а на стене висели всякие инструменты, но Ивану нравилась лучковая пила. Название-то какое вкусное – лук, лучок! И он не мог понять, почему так назвали эту пилу, а дед посмеивался, говорил, что не от лука, который на огороде растёт, а от другого лука, где тетиву натягивают, и на этой пиле закручивают верёвку, чтобы полотно натянулось и стало жёстким и твёрдым, тогда и пилить легче. А ему всё равно казалось, что название произошло от огородного лука. Гляди ж ты, опять память вывернула давно забытые воспоминания. Дед приучал его к работе. Всегда, когда нужно было что-нибудь сделать, старик брал внука с собой. Иван, гордо посматривая по сторонам, неспешно шагал за ним. Мол, глядите, я ж у деда Николая самый главный помощник! Наверное, так и было. И скворечники делали, и забор латали, и по крыше лазили, заплаты ставили, как дед говорил, чтобы она не протекала, даже полы помогал перестилать. Пусть на подхвате был, но помогал же, а не бездельничал. И он гордился этим…

А бабушка возилась на кухоньке, на огороде копалась на грядках да стирала бельё в бане. Дела всегда были. В деревне не посидишь, тем более что бабушка не любила попусту время тратить. Всегда чем-нибудь занималась. Иван вспомнил про стиральную доску. Когда бабушка стирала, он прибегал в баню и уговаривал, чтобы разрешила с доски прокатиться, как с горки, но она не давала. Ворчала, что сломает. И всё гнала его оттуда, чтобы под ногами не путался. Это он помнил, как ни странно, а вот её лицо позабыл. Общие черты и всё на этом… А деда не забыл. Скорее всего, потому что чаще с ним был, чем дома сидел. Ивану интересно было с дедом. Он много рассказывал. Про жизнь говорил, про своих родителей, как раньше жили, чем занимались. А вот про войну не любил вспоминать. Сколько раз Иван просил рассказать, дед нахмурится и молчок. Ни слова не выдавишь. Лишь со слов бабушки знал да на ордена и медали смотрел, когда деда дома не было. А ещё запомнил, как дед доски строгал. Посадит его в уголок на старый чурбак, чтобы не мешался, сам доску положит на верстак и начинает стругать, только и слышно: вжик, вжик, вжик и из-под фуганка, закручиваясь в кольца, ползла стружка. Дед весь в стружке, даже борода была облеплена. Иван поднимет колечко, а от него смолой пахнет…

Казалось бы, память всё больше и больше открывает то, что он давно позабыл. И сейчас, по прошествии многих лет, начинает вспоминаться далёкое детство, о котором уж думать забыл, потому что вспоминать времени не было. У него было обычное детство, как у других ребят. Может, в чём-то похуже, а в другом немного лучше. Единственный внук, которого держали в строгости, но в то же время, старались исподтишка побаловать. То бабушка что-нибудь сунет, то дед с работы вернётся и тоже что-нибудь в карман положит и всё будто невзначай, словно так и должно быть. А когда в город перебрались, тяжеловато пришлось. Правда, к школе быстро привык, как и к новым друзьям. Это не деревня, где друг друга знают. А в городе столько людей, столько всего интересного вокруг, аж глаза разбегались. И в секции ходил, и в кружки записывался, где только не был, с кем только не встречался, а вот домой не торопился. Опять там очередной ухажёр или муж, как мать называла, снова приходилось слушать перебранку, а бывало до криков доходило. И если очередной муж бросал мать, она умирала. Возвращалась с работы и прямиком отправлялась на диван, весь вечер всхлипывала и слёзы вытирала. И тогда наступали голодные дни. Да ещё мать начинала придираться по пустякам. Наверное, зло срывала, что из-за него не может устроить личную жизнь. Обузой считала. Не говорила, но это было видно. Когда его забрали в армию, Иван облегчённо вздохнул, словно груз сбросил с души. И служилось легко. Даже на дембель не хотел уходить. Уж подумывал, чтобы в армии остаться, но пришло письмо, где мать сообщала, что она собирается замуж и хочет уехать на родину мужа. Ивану пришлось возвращаться домой. Дома была мать и её очередной муж. Мать расписались с мужиком. Расписались, а через неделю уехали, оставив Ивана в пустой квартире. Больше мать не приезжала и к себе не звала. Ссылалась на занятость, на семью и новые заботы. Редкие письма или открытки, ещё реже звонки. Говорила, что хорошо живёт, да голос нерадостный был. И с каждым годом всё реже и реже стала весточки присылать, а когда узнала, что Иван женился, что уже детишки бегают, что она стала бабушкой – это матери не понравилось. Резко ответила, что ещё молода, чтобы бабкой становиться. Наверное, обиделась. А вскоре вообще перестала писать. Сколько он писем отправил, сколько звонил, всё бесполезно. Если пришлёт открытку раз в год на праздник – это был праздник, а звонок, как красный день календаря. У неё была своя жизнь, в которой Ивану и его семье не нашлось места…

Вздохнув, Иван распахнул дверь и зашёл в избу. Справа печь. Ободранная, один угол развалился. Заслонка на полу, рядом чугунок стоит, а в углу банка под толстым слоем пыли и в паутине. Крышка подпола сгнила, да и сам подпол обвалился. Застывшие ходики на стене. Он помнит эти часы. Дед заводил их, а ему запрещал подходить, потому что боялся, что сломает. А Ивану так и хотелось подёргать за гирьки. Иногда, если не видели, он чуточку подтягивал одну гирьку или раскачивал, а сам прислушивался, не слышит ли дед. В горнице пусто. В углу железная кровать стоит. Даже странно, почему её не утащили. Может, тяжёлая, а может, никому не приглянулась. Рядом с изголовьем табуретка, а вторая посреди горницы. Пустая этажерка в простенке, а над ней картинка из журнала. Щелястый стол возле ободранной стены, на нём блюдце и ещё какая-то посудина. Всё грязное, в углу тенёта висят, полы вообще чернущие, а он помнил, как бабушка с косырем ползала по нему и скоблила добела, а потом ополоснёт водой и запах стоит свежий, смоляной. Сколько раз хотели покрасить полы, чтобы не мучиться, она отказывалась. Всегда говорила, что в доме должен быть чистый дух, и от полов – тоже…

Долго Иван пробыл в доме. Сидел, смотрел по сторонам и вспоминал далёкое детство, а потом вышел на улицу. Прошёлся по двору. Дверь в сарай не рискнул открывать. Слишком он накренился. Казалось, тронь его и он рассыплется. Постоял возле полуразвалившейся бани. Всё заросло чертополохом и крапивой. Где огород тянутся к речке, там сплошь трава, сорняки да островками кусты разрослись. Пройдёт немного времени и всё исчезнет. Развалится последняя изба, и деревня исчезнет, оставшись лишь в памяти людской. А вскоре вообще никто не вспомнит, что здесь была деревня, что тут жизнь кипела, а сейчас умерла…

– Э, мужик, что шляешься по чужому двору? – раздался грубый окрик, и Иван вздрогнул от неожиданности. – Высматриваешь, чем поживиться? Марш отсюда, пока салазки в другую сторону не завернул! Ишь, шляются, никакого покоя от них нет. Того и гляди подпалят деревню.

Иван повернулся. Возле поваленных ворот стоял крепкий мужик, а неподалёку виднелась старенькая машина. И шума-то не было, что машина подъехала, а может, Иван просто задумался и не заметил, когда появился незнакомец.

– Я по своему двору хожу, – не обращая внимания на грубый окрик, сказал Иван и направился к крыльцу, а потом ткнул пальцем в дом: – Я здесь раньше жил. Вот решил проведать. Родина, как-никак…

– Не помню, чтобы такие жили. – Мужик задумчиво посмотрел на него. – Я в этой деревне вырос, но тебя не помню. Здесь Кулибины обитали, потом Костровы – тётка Валя и дядька Устин, кто-то ещё был в постояльцах, когда я в армию ушёл, а потом дом забросили. Нет, не помню тебя…

Он снова взглянул и покачал головой.

– А ещё Антоновы проживали, – вдруг заторопился Иван. – Дед Николай и бабушка Нина ставили этот дом… – Он запнулся, а потом снова заторопился: – Дедушка Коля с бородой был. Здоровенная бородища, а голос, как труба…

– А, Трубач, что ли? – вскинул густые брови мужик и махнул рукой. – Знал его, знал… Да его каждая собака в округе знала, а вот тебя не помню… – снова сказал он и пожал плечами.

– Мы в город переехали, – неожиданно поник Иван, подошёл к крыльцу и уселся рядом с сумкой. – Здесь родился и в школе учился, а потом в город перебрались. А сейчас решил приехать, на свою родину посмотреть…

– Слишком долго добирался до своей родины, – не удержался, съязвил мужик, достал сигареты и запыхал. – Видать, времени не находилось, чтобы родного деда проведать, пока живой был, а потом и на могилке побывать. Они заняты! – с сарказмом сказал мужик.

– Не нужно меня упрекать, – нахмурившись, возмутился Иван. – Меня несмышлёнышем увезли. Новые места, новые люди. И вся жизнь по-другому пошла. А в городе жизнь суетная да быстрая. Вот и закрутился. Новые друзья появились, учёба, потом армия и женитьба. Детишки родились. На ноги ставили. Не успел оглянуться, а жизнь-то уже позади. Промелькнула она, эта жизнь, и не заметил её, не почувствовал. А вот сюда приехал, и словно память стала оживать. Что давным-давно позабыл, сейчас начинает всплывать. Что удивительно, помню до мелочей, оказывается.

Он сидел и говорил обо всём, что наболело. Душу облегчал перед чужим человеком. Рассказывал то, о чём бы никогда близким не стал говорить, а этому чужаку доверился. И мужик примолк. Рядышком присел на крыльце и внимательно слушал его, словно тоже в далёкое прошлое возвращался, а может, и правда, там побывал.

– Я слышал про вашу семью, – неожиданно сказал он. – Всякое болтали, уж не помню. Мы в деревню перебрались, когда вас уже не было. У отца здесь брат и тётка жили. Вот к ним и подались. Ребята говорили про тебя, если не ошибаюсь. Это ж ты с крыши сиганул, да? – Он взглянул на Ивана, а тот кивнул головой и снова взгляд в пол. – Ну, правильно – ты! Пацаны думали, что разобьёшься, а ты шагнул, как со ступеньки. Не испугался. Молодец! А я бы так не смог – кишка тонка. И скворечни деда Николая помню. У нас парочка висела. Да у многих в деревне были его скворечни. И ни один пустым не простоял. Всегда птицы заселялись, а кто свои вешал, у тех пустовали. Не иначе, дед Николай что-нибудь нашёптывал, когда мастерил. Слова заветные знал. Хороший старик был… – А потом добавил: – А меня Кириллом зовут.

И неожиданно замолчал, о чём-то задумавшись.

– А меня Иваном кличут. Вот и познакомились через много лет, хотя росли в одной деревне. Давай выпьем, Кирилл, – предложил Иван, торопливо полез в сумку и достал бутылку водки. – Давай выпьем за наших стариков.

И достал стакан.

Выпили. Закурили. И снова о чём-то задумались.

– Давай ещё по одной выпьем, – чуть погодя сказал Иван и потянулся к стакану. – Светлая память нашим старикам. Жаль, поздно прозрение приходит. Поздно начинаешь понимать, что в жизни теряешь.

Выпили. И опять задымили.

– А я там жил. – Кирилл ткнул в сторону реки. – Наш дом в проулке стоит. Вон, где большие берёзы виднеются! Там жили. Здесь выучился. Отсюда в армию забрали. А вернулся, решил в город податься. Несколько лет пожили, а потом поближе к дому перебрались. В соседний район переехали. И каждый выходной, каждый отпуск проводили в нашей деревне. И жена отсюда. Кононова Наталья. Может, помнишь, Иван? Светленькая такая, всё с косичками бегала. Не помнишь, говоришь… И, правда, давно это было. Наверное, стёрлось из памяти.

– Я хочу на кладбище сходить, – не отвечая на вопрос, сказал Иван. – Думал, проведаю дом, посижу, а потом на могилки отправлюсь. Может, разыщу, где дед с бабушкой лежат. Всего лишь раз был. Найти бы… Хотел могилки прибрать, вон и цветы супруга засунула, посидеть рядышком со стариками, и поговорить с ними. В жизни не удалось это сделать, хоть там бы поговорили…

– А нет ваших могилок-то, – неожиданно сказал Кирилл и развёл руками. – Рекой унесло. Сколько раз обращались за помощью – и бесполезно. Берег давно подмывало. А когда часть старых могилок обрушилась, мы снова за помощью обратились, чтобы берега укрепили. И опять тишина. Пообещали, а не сделали. И каждый год понемногу уходило в реку. А в прошлом году, когда сильное половодье было, почти половина кладбища рухнула в воду. Сунулись спасать, да поздно. Течением унесло. И где теперь покоятся останки, никто не ведает, только река знает. Сохранились только поздние могилки, кого последними на погост снесли. Наверное, их ждёт та же участь…

И он стал рассказывать про деревню. Про жителей, называя по именам и фамилиям, а кого по прозвищам, а Иван даже не слышал про них, а может, позабыл… Кирилл рассказывал о той жизни, про которую он не знал. Долго говорил. Изредка останавливался, чтобы закурить, а потом снова рассказывал. А Иван сидел рядышком, слушал его, сам был далёк от рассказов. У него в памяти осталась та жизнь, какую он своими глазами видел, а новую жизнь, о которой не знал, он не хотел принимать. Словно взяли и разделили пополам время – это его часть, а дальше чужое. Там, в его частичке, была деревня, в которой он жил и учился, а что было после него – это уже другое время и чужая жизнь. Деревенская, но другая, где для него всегда бы нашлось место, а он не смог воспользоваться…

– Вот мне и приходится каждый раз приезжать в деревню, – сказал Кирилл, поплевал на окурок и бросил под ноги. – Никого уж не осталось. А понимаешь, тянет в деревню. Словно пуповиной сросся. Места себе не нахожу. Выпадет свободное время, и я тороплюсь сюда. Бывало, жену возьму или детей, но чаще один приезжаю. На кладбище заверну, посижу чуток, а потом приеду к дому, похожу по двору, на крылечке посижу, вот как сейчас с тобой. Сам с собой поговорю, а может, с домом разговариваю – бог его знает… Всё расскажу, что на душе лежит, в дом зайду, чуток постою, печку поглажу, по стенкам рукой проведу, словно здороваюсь, и тут же с ними прощаюсь, а потом выйду и домой отправляюсь, а на душе легко становится, словно тяжёлый груз сбросил. Так и мотаюсь, присматриваю за домом, лишь бы подольше простоял. Вот и получается, что каждый человек пуповиной связан с родным домом. Где бы ни был, а всё равно вернётся, вот как ты сейчас. А исчезнет деревня, и человек остаётся один-одинёшенек на белом свете. Пуповина рвётся, что ли…

И снова замолчал, поглядывая в сторону своего дома.

Иван тоже молчал, думая над его словами. А может, и правда, человек пуповиной связан с родным домом. Он жизнь прожил, редкий раз вспоминая о доме, где родился, а пришло время и он вспомнил. Да так потянуло, хоть волком вой, хоть головой об стену бейся. И поэтому он примчался, чтобы на деревню взглянуть, на дом родной, чтобы посидеть и с ним поговорить. Да, так и есть… Приехал, аж сердце трепыхнулось. Обнял дом, прижался к нему, и показалось, что он тёплый, словно живой. А может, и правда живой, кто знает…

– Ну ладно, Иван, будь здоров, – поднялся Кирилл. – Мне пора уезжать. Я недалеко живу, в соседнем районе. Сейчас заскочу к себе. Душа изболелась. Ну а ты приезжай сюда, всё же родной дом. Повидаешься, поговоришь с ним, и на душе полегчает. А ежели снова с тобой встретимся, посидим, за жизнь поговорим, наших стариков повспоминаем и помянем, царствие им небесное. Приезжай…

И ушёл. Взревел мотор, и машина, осторожно объезжая ямины, медленно направилась в проулок.

Иван долго сидел на крыльце. Часто курил, но бутылка осталась нетронутой. Пить не хотелось. Он смотрел на деревню. Нет, на то, что от неё осталось. Сидел на крыльце и вспоминал. Детство своё вспоминал. Деда и бабушку, а когда лето наступало, к ним приезжали гости. Тётка Дарья с мужем и оравой ребятишек, которые словно саранча сметали со стола всё, что приготовили, а потом мчались на речку, а тётка выскакивала и кричала вслед, если утонете, домой не приходите. Иван приставал, как можно прийти, если утонул? И никому покоя не давал, просил, чтобы объяснили – как. А дед сидел с бабушкой и посмеивался над ним. А потом бабушка звала тётку Дарью за собой. Следом мать торопилась. И они отправлялись полоть грядки или картошку окучивать. А тёткин муж, Иван уж забыл, как звали его, брал топор и колун, уходил к бане и начинал колоть дрова. Только слышно было, как он ухал, да поленья в стороны разлетались. За день огромную поленницу готовил. Здоровый мужик был! А потом баню топил, и они с дедом Николаем парились. Иван с ними не ходил. Жарко, аж уши в трубочку сворачивались, как посмеивался дед. А они парились. Долго бывали в бане. Выйдут, опрокинут на себя по ведру холодной воды и снова в парилку, а бабушка опять полные вёдра ставит. Знала их привычки. А потом, когда все возвращались из бани, до полуночи просиживали за столом. Бабушка доставала бутылку. Дед неторопливо разливал по рюмкам. Выпивали. Снова наливал. И опять выпивали. Потом долго пили чай и разговаривали. О чём говорили? Да обо всём и о жизни – тоже. А Иван засыпал за столом. Прислонится к деду, слушает разговоры взрослых, а бывало, что они песни пели, и не замечал, как засыпал…

Иван невольно оглянулся, когда ему показалось, что возле бани раздался стук топора и уханье. Оглянулся, и снова показалось, что на картофельном поле замелькали косынки, а вдалеке раздавались голоса двоюродных братьев и сестёр. И казалось, сейчас дед махнёт рукой и громко крикнет, чтобы все возвращались домой. Иван словно вернулся в далёкое прошлое и снова увидел всех: деда и бабушку, тётку и семью, даже собаку Альму увидел, словно она сидит возле крыльца и ждёт, когда ей вынесут косточку. Со всеми повстречался, и на душе легко стало, словно тяжёлый груз скинул.

А теперь ни деда с бабушкой, даже могилок не осталось после них. Давно уж матери нет, как и тётки Дарьи с мужем, их дети поразъехались по всей стране, и столкнись с ними на улице, мимо пройдёшь и не узнаешь. Оторвались они от родного дома, оборвали пуповину и разлетелись по всему свету, а вот вернутся ли в родной дом, никто не знает, и они – тоже…

Иван вздохнул и устало растёр ладонями лицо. На душе была лёгкая грусть, но в то же время – радость. Радость от того, что побывал в деревне, побывал в родном доме, с которым так и остался связан пуповиной, и повидался со всеми, кто был в его далёком прошлом.

Солнце на закат повернуло, когда он поднялся. Снова подошёл к дому. Раскинул руки, словно хотел обнять его. Прислонился. Крепко прижался и вдохнул глубоко, а запах был родным и близким. А потом повернулся и направился по едва заметной колее в сторону дороги, но тут же невольно оглянулся, когда позади раздался голос:

– Ванюшка, поди-ка сюда. Скворечни будем делать. Ты же у меня самый главный помощник. Поди сюда, внучок…

И снова показалось, что услышал голос деда.

И он медленно пошёл. Пошёл в сторону проезжей дороги. Иван шагал по заросшей колее, а на душе его была радость, словно на самом деле побывал в гостях. Иван чувствовал, что теперь будет частенько приезжать в родной дом, потому что неразрывно связан с ним крепкой нитью. И поэтому на душе было светло.