Утро первого мая выдалось теплым и солнечным. Я уже отвыкла от переменчивой московской погоды, поэтому, открыв утром шторы и увидев яркое солнце и голубое небо (и это после вчерашнего холода, пронизывающего ветра и моросящего дождя), сильно удивилась.

– Весна! – улыбнулась я. – Самое приятное, самое прекрасное время года. Все оживает, наполняется жизнью.

вслух прочитала я строки Баратынского.

– А, – вспомнила я немного погодя, – сегодня же не только праздник трудящихся, но и Пасха. Господь простил людям все их прегрешения… Он простил, Он всегда прощает детей своих. Но я не Бог, мне не дан дар всепрощения!

Как мы и условились с Петром Натановичем, в девять часов я спустилась в холл гостиницы. Там меня уже поджидали двое.

– Ну наконец, – весело поприветствовал меня Богданов. – А то мы уже заждались.

– Доброе утро, товарищи, – ответила я. – Я опоздала? Но мои часы показывают девять.

– Значит, это мы рано пришли… Вот, знакомьтесь: Лаврентий Ильич Жуков, можно по-простому – Лаврушка.

– Петр, что за фамильярность, – нахмурившись, прервал его друг.

– Извини, но уж больно имя-отчество у тебя сложное для иностранных гостей.

– Кому надо, тот произнесет, – огрызнулся Лаврентий, смерив меня взглядом с головы до ног. – Петр сказал, что вы пишете для европейских газет, которые сочувствуют и поддерживают нашу борьбу за светлое будущее?

– Да, это есть правда, – кивнула я, – поэтому я приехала в Москву, чтобы увидеть все своими глазами.

– Тогда вы выбрали подходящее время для поездки. Думаю, после сегодняшнего шествия многие колеблющиеся осознают нашу несокрушимую силу и выберут правильный путь. Я хочу, чтобы вы описали в своей статье все, что увидите сейчас. Рассказали о могуществе Советского государства…

– Лавруш, может, пойдем уже? – хлопнув друга по плечу, спросил Петро. – Девушка должна все увидеть своими глазами, а не слушать лекцию. В конце концов, мы не на митинге.

– Не надо перебивать меня, – холодно заметил Жуков.

– Скажите, пожалуйста, какой обидчивый… Да вы не обращайте на него внимания. Власть очень сильно меняет людей! Лаврентий никогда не был таким занудливым. Душевный был, добродушный паренек. Война изменила его… опять-таки нет, не война. Изменил его один случай… После него Лаврушка замкнулся в себе, стал угрюмым и мрачным.

«Неужели удача улыбнулась мне?» – не поверила я ушам и тут же поинтересовалась:

– Какой случай?

– Я расскажу тебе, когда закончится демонстрация, – пообещал Богданов, покосившись на Жукова. – А то тут товарищ начал нервничать… Все, уже идем, чего ты пузыришься?

Петр оказался прав: у Лаврентия воистину был невыносимый характер. Всю дорогу он разговаривал очень мало, лишь изредка отвечал на вопросы, которые задавала ему я. Да и то неохотно; чаще делал вид, что не слышит меня.

Придя на Красную площадь, я увидела такую толпу народа, что от неожиданности даже охнула.

– Что? Не могла представить подобного? – засмеялся Богданов. – То ли еще будет. Лавруш, а где наши места? Ты обещал предоставить…

– Обещал, значит, сделаю, – перебил его Жуков, недовольно поглядев на товарища.

– Почему вы терпите его грубые манеры? – не удержалась я. – Очень плохой характер. Вздорный!

– Да как сказать… во-первых, я чувствую вину. Из-за меня и Семенова Лаврентий… ну, так скажем, слишком быстро повзрослел, душой очерствел. А во-вторых, пообещал я одному человеку приглядеть за ним. Вот теперь и несу непосильную ношу. Да ладно! Нормальный он парень. Я уже говорил: как напьется – душа компании. Еще увидите… Да, мы идем, Лаврушка.

Жуков не соврал: вид на площадь с наших мест, отведенных для важных гостей, был отличным. На мавзолее, сделанном из дерева и имеющем форму куба[38], увенчанного трехступенчатой пирамидой, стояло все высшее руководство страны.

– Вон, смотри, – указывая рукой на трибуны, проговорил Богданов, – это Калинин, Сталин, Енукидзе. За ними, такой тщедушный маленький человечек, – Томский, председатель профсоюзов… Далее представители Коминтерна и Профинтерна.

– Ингрид, вы лучше сюда поглядите. Парад уже начался, – перебил его Жуков, указывая на скачущего по Красной площади наездника. – Это Ворошилов, народный комиссар по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета нашей страны. Сейчас он будет объезжать войска, потом выступит с речью, а немного погодя примет присягу у новобранцев.

Сказать по правде, меня на самом деле поразил масштаб торжеств. Ничего подобного я никогда и нигде не наблюдала. Петр и Жуков, воодушевившись действом, попеременно комментировали происходящее.

– Сейчас закончат принимать присягу, и ты такое увидишь! Обязательно напиши в своей газетке о параде. Пусть ТАМ поймут, что мы готовы грудью защищать идеи революции.

– Да-да, смотрите. – Глаза Лаврентия загорелись фанатичным огнем. – Вон идут защитники Московского гарнизона. Они склоняют палаши, знамена и флаги перед лидером мирового пролетариата, великим человеком. После пойдут курсанты, моряки и кавалерия. Я слышал, в этом году эскадроны захотели проехать мимо трибун, распределив коней по мастям: сивые, буланые и вороные. Зрелище будет незабываемое. Так что, что бы там ни брехали проклятые капиталисты о том, что мы тут с голоду пухнем, все ложь!

А тем временем парад продолжался. Колонны всё шли и шли одна за другой: пехота, конники, тачанки с пулеметами, с легкими и тяжелыми орудиями, за ними обозы. И наконец, послышался страшный лязг. Опустевшая площадь наполнилась гулом, брусчатка застонала – на нее выехали первые советские танки, получившие название «Рено-Русский»[39]. Откровенно говоря, у меня побежали мурашки по коже, когда я увидела, как стальные чудовища «отдают честь» мертвому вождю, задерживаясь на какое-то мгновение перед входом в мавзолей.

– Глядите, Ингрид, а вот и наши эскадрильи аэропланов, – указал на точки в небе Жуков. – Сейчас они пролетят над трибунами так низко, что вы даже сможете разглядеть пилота. Мастерство!

Когда закончился военный парад, началось еще более грандиозное шествие рабочих. Перед каждой колонной плескалось знамя, за ним шли дети.

– Кто есть эти дети? – с изумлением спросила я. – Они работают на заводах? Но детский труд запрещен! Невозможно!

– Это он у нас запрещен, – глухо отозвался Жуков, – в Стране Советов. А в капиталистических странах, в которых притесняют и угнетают рабочий класс, дети работают наравне со взрослыми до сих пор.

«Возможно, так оно и было когда-то, в далеком XIX веке, не буду отрицать, – подумала я. – Но что-то я не замечала ничего подобного ни на заводах, ни на фабриках сейчас».

– Тогда кто есть они?

– Сыновья и дочери рабочих. Будущие строители коммунизма! – ответил Богданов. – Видите, что у них в руках?

– Да, а что это?

– Эмблемы фабрик и заводов, где работают их родители: прялка, веретено, молоток, башмак, кирпич.

Демонстранты вливались на Красную площадь двумя потоками. С каждой минутой их становилось все больше и больше. Проходя мимо мавзолея почившего вождя, они криками приветствовали нынешнюю верхушку партии и приглашенных гостей. Трудно передать чувства, которые овладели мною. С одной стороны, зрелище было необычным и интересным, но, с другой стороны, с каждой минутой становилось все страшнее и страшнее. Наблюдая за восторженной толпой, я отчетливо поняла, что планы людей, уехавших в Европу, но стремившихся вновь вернуть себе прежнюю Россию, обречены на провал. Красный морок, выдававший себя за русскую мечту, помрачил разум народа, охваченного пугающим энтузиазмом.

Демонстрация продолжалась около шести часов. Я настолько вымоталась, что мечтала только об одном: вернуться в номер и немного отдохнуть. Поэтому я отклонила приглашение моих новых «друзей» пообедать с ними и вернулась в гостиницу. Мне хотелось прийти в себя перед ночным торжеством – русской Пасхой. Я намеревалась увидеть и другую московскую жизнь, потаенную, не изжитую еще новыми правителями.

Надо сказать, что советская власть с момента возникновения была беспощадна к православной церкви. Ее сторонники не брезговали ничем: они изымали ценности из монастырей и церквей, расправлялись с монахами и другими представителями духовенства. Как мне позднее объяснил Богданов, когда я задала ему вопрос об отношении к религии, одним из первых указов новой власти было упразднение церкви и присвоение ее имущества.

– «Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся расстрелять, тем лучше. Мы должны провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления», – процитировал он слова из письма Ленина.

– Но что есть плохого в религии, в Боге, в церкви? – недоуменно спросила я.

– Церковь – это крупнейший очаг контры. И вообще, религия нужна, чтобы запугивать темное население и держать его в узде. Сам Маркс писал: «Религия есть опиум для народа».

– Я не согласна с вами, Петр. Я думаю, что Бог есть врачеватель грешных душ. Вера не есть обряды, посты и молитвы. Вера учит жить… как это сказать по-русски… доброю жизнью, учит любить всех, учит совершать хорошие дела.

– Может, оно и так, – хмыкнул Богданов, сбитый с толку моими словами. – Да только мы – солдаты и выполняем приказ. А приказы не обсуждаются. Нам велено бороться с мракобесием, мы этим и занимается. Требуется хорошенько проучить эту публику, чтобы не думали ни о каком сопротивлении.

Разговор этот случился на следующий день после того, как я побывала на крестном ходе. А людей на нем было не счесть, хоть и не столько, как на Красной площади. Прихожане, несмотря на все запреты новых властей, шли со свечами в руках вокруг храмов и молились про себя. Молились за родных, за детей, за многострадальную Родину. Страх быть арестованными за веру не пугал людей. Они продолжали хранить ее в своих сердцах.

На следующий день мои новые знакомые заехали за мной, и мы отправились на экскурсию по Москве. Народные гулянья сопровождались маевками, зрелищными программами и концертами. Вскоре, устав от городского шума и суеты, мы зашли в ресторан «Савой».

– Петр, – обратилась я к спутнику, когда Жуков отошел поздороваться с приятелем, сидевшим за другим столиком, – вчера вы сказали, что ваш товарищ сломался после одного случая. А что есть за случай? Почему он изменился? Вы обещали рассказать.

– Да, – отмахнулся Петро, мигом став серьезным, – честно, и вспоминать неохота. Пристрелили мы как-то одну контру, которая везла документы Керенскому. Ну, бросили его там подыхать ночью на платформе, прихватив его бабенку с собой. Ну и что? А может, мы спасли общее дело? А может, в тех бумагах был вред для революции? Разве мы не правильно поступили? Да только Лаврушка все больно близко к сердцу принял. Сколько он выпил в ту ночь… ой-ой-ой!

– Вы не знаете, что было написано в тех бумагах?

– Нет, с молодухой и с бумагами тогда Серго разбирался. Товарищ Семенов был командиром нашего отряда – ему и карты в руки, так сказать. Да оно мне надо было? Главное – одной вражиной меньше стало. К тому же какая разница? Уверен, ту гниду все равно прихлопнули бы. Днем раньше, днем позже…

Меня затрясло. Я готова была броситься на него и прикончить на месте. Тем не менее мне пришлось взять себя в руки и осторожно продолжить расспросы.

– Несомненно, вы и ваши товарищи приняли правильное решение… а кто есть тот человек, кому вы дали слово поддерживать вашего друга? Это тоже есть ваш товарищ? Он был с вами в ту ночь?

– Семеныч? Ну, куда без него. Хороший деревенский мужик был. Малограмотный, всего три класса образования, но песни пел… заслушаешься.

– Был? Ваш друг умер? – вопросительно поглядев на разоткровенничавшегося негодяя, поинтересовалась я.

– И да и нет, – услышала я голос Жукова, подходящего к столику. – Илья Семенович сейчас в больнице. У него удар случился месяц назад.

– Да… отвоевался уже. Годков-то ему… пятьдесят четыре – пятьдесят шесть. Быстро время летит.

– Иль…я Семьё…нович, – записала я в блокнот, в котором делала пометки якобы для газеты.

– Аничков, – продолжил Жуков, заглянув в мои записи. – Запишите, что он – настоящий герой и активный борец за дело Коммунистической партии.

Услышав фамилию последнего убийцы, я обомлела – она была той же, что и у бедного Николя. «Какая ирония судьбы, – горько усмехнулась я. – Порой мне кажется, что Бог надо мной смеется».

– О да! – поддакнул Богданов, не обратив внимания на мою внезапную бледность. – Из нас четверых Семеныч был, пожалуй, самым ярым идейным борцом за правое дело и достиг больших высот, став начальником в ЧК. Но годы, годы…

– Товарищ Аничков есть сейчас в больнице? – уточнила я.

– Да, увы. Удар, будь он неладен. Семеныч полностью обездвижен, – ответил Петро.

– Каких людей теряем, – вздохнул принявший водки Жуков.

Он на самом деле стал более разговорчивым и веселым, захмелев. Начал травить всевозможные байки, анекдоты и все время подмигивал мне. Посидев с ними еще с полчаса и сославшись на дела, я отправилась в гостиницу. Во что бы то ни стало я должна была отыскать однофамильца моего почившего мужа. Чтобы не вызвать подозрений, я решила начать обратный отсчет именно с него.