6 января на Верейском направлении перешла в наступление 32-я дивизия. В три часа сорок пять минут два стрелковых полка атаковали немецкие позиции, но, встреченные плотным огнем, залегли. Лишь немногим подразделениям удалось вклиниться в оборону фашистов, но и они, не получив поддержки основных сил, контратакованные врагом, вынуждены были отойти.

В грохоте боя начинался морозный рассвет, и, прежде, чем выглянувшее из-за дымчатого горизонта робкое солнце окрасило снег багрянцем холодных лучей, он был обагрен алой солдатской кровью.

Полосухин нервничал: день начинался неудачно. Он не ожидал столь сильного сопротивления врага, не думал, что перед его дивизией немцы создали такой твердый орешек, который не сразу раскусишь. Рассчитывали на внезапность ночной атаки. Но внезапность не получилась. Теперь надо было начинать все сначала. И прежде всего подавить огневые точки врага. А это не так просто, если учесть, что артиллеристы сидели на голодном пайке: не хватало снарядов.

В четырнадцать часов наша авиация бомбила немецкую оборону, а затем после непродолжительной артподготовки дивизия Полосухина повторила атаку. На помощь обороняющимся немцы ввели в бой корпусной резерв – свежий полк мотопехоты. И опять два наших полка были отброшены на исходные позиции.

Кончался короткий январский день. На косогоре, где когда-то в яблоневых садах под сенью старых берез стояло большое село, на фоне зеленовато-желтого заката чернели одинокие деревья и трубы уцелевших печей. Там теперь был укрепленный опорный пункт фашистов со множеством долговременных огневых точек, которые исторгали шквал свинца и железа. Они, эти точки, в виде пулеметных гнезд, минометных и артиллерийских батарей и стрелков, засевших в окопах, преградили путь наступающим полкам Полосухина. Их невозможно было обойти ни справа, ни слева. Их нужно было раздавить и уничтожить.

32-я дивизия готовилась к новой, третьей за эти сутки, атаке.

До полуночи все было тихо и настороженно. Казалось, противники, до смерти измученные за день двумя ожесточенными атаками, отошли на отдых и по крайней мере до утра не будут беспокоить друг друга. Ни с той, ни с другой стороны не отмечалось никаких движений. А между тем эти движения происходили, осторожные, скрытные и напряженные. Еще с первыми сумерками одетые в белые маскхалаты, на лыжах ушли в сторону вражеских позиций наши разведчики. Вслед за ними туда же группками потянулись саперы, чтобы проверить, нет ли минных полей, и если обнаружатся такие, то обозначить их, а также проделать проходы в проволочном заграждении. А затем спустя час, а может, и больше на рубежи сосредоточения начали выходить стрелковые батальоны.

В полночь немцы обнаружили наших разведчиков и саперов – помогла им предательская луна. Всполошились. В морозное небо под суматошный лай пулеметов и автоматов взвились осветительные ракеты, и у проволочного заграждения стало совсем светло. В снежной целине перед передним краем шлепнулись несколько мин, расколов взрывами хрупкую ночь.

Батальоны шли в третье за эти сутки наступление. И чем ближе продвигались они к вражеским окопам по глубокому рыхлому снегу, тем яростней лаяли пулеметы, а разрывы снарядов и мин уже сливались в общий гул.

Рота младшего лейтенанта Олега Остапова наступала в первом эшелоне. Днем, во время второй атаки, рота Остапова потеряла девять человек: трое убитых, шесть раненых. Наибольшие потери понес второй взвод, которым командовал младший лейтенант Ильин. И хотя другие роты также имели потери, это нисколько не утешало Олега, и он как должное принял упрек комбата старшего лейтенанта Сухова, который вечером, подводя итоги безуспешных атак, с присущей ему грубоватостью резко корил командиров рот и взводов:

– Командиры должны были показать пример. Так? – спрашивал комбат, рубая воздух рукой. Этим «так» он всегда густо пересыпал свою речь. – «Коммунисты, вперед!» Разве забыли лозунг? Так? А мы? Как мы себя вели? Голову в снег, зад наружу. Я к чему это говорю? Я это к тому говорю, чтоб больше такого не повторялось. Все равно нам придется брать это бывшее село, от которого осталось одно название. И никто за нас его брать не будет…

Сухов второй день как вернулся в дивизию из госпиталя, он еще прихрамывал, видно, выписался досрочно. Выступая перед командирами рот и взводов, он, в сущности, повторял то, что сам час тому назад слышал от Полосухина.

– Почему так получилось? – спрашивал комбат хриплым, простуженным голосом. И сам отвечал словами комдива: – Потому что наступать не научились: не было случая. Все отступали. Так? А теперь надо научиться наступать. На своих ошибках учиться будем. Только чтоб меньше ошибок делать, чтоб малой кровью далась нам эта учеба. Понятно?

В тоне его звучала грубоватая назидательность властного человека. Он хорошо знал подчиненных ему командиров рот и взводов. С ними он участвовал в оборонительных боях, командуя стрелковым взводом, а нынешние командиры взводов Ильин, Куликов и Ниязов тогда командовали в его взводе отделениями. Знал он и командиров рот: двое из них – бывшие командиры взводов, которых он обогнал по службе. А командир третьей роты Остапов был у него помкомвзвода. Сухов еще в госпитале из писем товарищей узнал, что после его ранения командование взводом принял на себя Олег Остапов, в трудных условиях боя проявил себя как хороший командир, за что был отмечен орденом и званием младшего лейтенанта. Такое быстрое продвижение Остапова по службе Сухов считал вполне нормальным и заслуженным, возможно, потому, что сам-то он тоже перешагнул через одну ступеньку служебной лестницы.

Резкость и грубоватость комбата, которую тот выдавал за требовательность, не нравились Олегу, и все же он уважал Сухова за личную храбрость и прямоту характера. Олег считал, что упреки комбата совершенно справедливы: нельзя было останавливаться и зарываться в снег, надо было преодолеть страх и, несмотря на огонь противника, сделать решительный бросок вперед. Казалось, сделай они это – не одна рота, а, разумеется, все, – и полк ворвался бы в расположение фашистов и навязал бы им рукопашную. Но этого не произошло. Попав под минометный огонь, батальоны залегли, начали зарываться в снег. А от мин разве спасешься в снегу? «Конечно, – мысленно соглашался с комбатом Олег, – нам придется брать это бывшее село, нам, а не кому-нибудь другому. А наступать мы еще не научились, это точно».

Сейчас Олег шел с третьим взводом, которым командовал маленький юркий старший сержант Ниязов, а днем с этим взводом ходил замполитрука Святослав Макаров. Политрук же находился тогда во втором взводе, а сам Олег – в первом взводе, которым командовал старший сержант Куликов, несколько медлительный, Добродушный тихоня, один из тех, кого любят подчиненные за покладистый характер и кого упрекают начальники за либерализм, нетребовательность и попустительство. Политрук был убит осколком мины, и теперь его временно заменял Святослав Макаров. Сейчас он шел со взводом Ильина, человека излишне горячего, необузданного, которого Сухов когда-то назвал анархистом и партизаном, и эта характеристика прочно закрепилась за ним. Среднего роста, с короткой жилистой шеей, крепкий, точно вырубленный из цельной глыбы гранита, младший лейтенант Ильин не знал слов «не могу» и не ведал страха. В бою он становился неистовым, презирал опасность и казался неуязвимым. Олег намеренно послал Святослава во взвод Ильина.

Рота шла по тому же маршруту, что и днем, бойцы месили тот же снег, шли по своим же следам, и в одном месте Ильин, пригнувшись к земле, точно хотел что-то найти на снегу, глухо сказал Святославу:

– Тут был убит политрук.

Слова эти дурно подействовали на Святослава, и он поспешил поскорей уйти от этого места, будто и теперь сюда непременно должна угодить немецкая мина. А мины и снаряды падали все гуще, и Святослав увидел, как справа залег взвод Куликова, и, должно быть, следуя его примеру, несколько бойцов во втором взводе также плюхнулись в снег. Визг осколков был неприятен, он заставлял инстинктивно нагибаться, но, нагибаясь, Святослав крепко сжимал в руках самозарядную винтовку с плоским штыком и продолжал стремительно идти вперед, глядя холодным взглядом туда, где был враг. Сзади прозвучал громкий и сердитый голос Ильина:

– Какого черта пáдаете?! Вперед!

И тут Святослав понял, что и взвод Куликова, в котором сейчас находится командир роты, и некоторые бойцы второго взвода залегли именно у того рубежа, до которого они дошли днем и от которого затем повернули назад. На снегу дальше не было следов, и такой внезапный обрыв их обозначил явственную черту, за которой начиналась смертельно опасная зона. Эта полоса перед проволочным заграждением, где теперь с особой яростью взрывались мины и снаряды, казалась непреодолимой стеной, и ее нужно было во что бы то ни стало, любой ценой преодолеть.

Ни справа, ни слева Святослав не видел, чтобы кто-нибудь шагнул за эту черту, так четко обозначенную обрывом следов на освещенном лунным светом снегу. Он один был впереди всех, и теперь ему предстояло сделать этот первый шаг туда, где, вздымая снежные султаны, гулко лопались снаряды и мины. Он не оглядывался и не останавливался, знал, что от него требуется пример, бессловесный, молчаливый. Он чувствовал за спиной порывистое движение, хрустящие шаги, он слышал голос Ильина, грозный и вызывающий:

– Не кланяться минам. Вперед! Мина дура.

– Это снаряды, – громко отозвался кто-то из бойцов.

– Тем лучше для нас и хуже для фрица, – сказал Ильин и, поравнявшись со Святославом, не останавливаясь, обернулся назад, замахал в воздухе автоматом, увлекая за собой бойцов.

…Когда взвод Куликова залег, Олег в тревоге почувствовал беду: неужели все повторится, как в полдень? Нет, этого нельзя допустить. Днем они уже заплатили кровью за это лежание под минометным огнем. Ему подумалось: виной всему был снаряд, который только что разорвался перед фронтом наступающих. Он видел, как вместе со всеми шлепнулся в снег и командир взвода. Он бежал впереди цепи в десяти шагах от Остапова. Олег наклонился над ним и сердито выговорил:

– Куликов, почему залегли? Нельзя останавливаться.

Старший сержант никак не реагировал на его слова. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в снег. В рыхлый снег была вдавлена рука, держащая винтовку. Страшная, тревожная мысль молнией пронзила сознание: ранен или, может?..

– Куликов, Яша… Ты что?.. – уже другим тоном, участливо спросил он.

Ответа не было. Тогда Олег опустился в снег, повернул Куликова на бок и увидел на груди на полушубке старшего сержанта огромное темное пятно. Такое же пятно темнело и на снегу. Оно кричало, подтверждая страшную догадку. Глаза Куликова были закрыты, брови и ресницы запорошены снегом, на лице никаких признаков жизни. Рука выпустила вдавленную в снег винтовку. Олег торопливо начал щупать пульс и, не найдя его, решил, что Куликов мертв. Где-то совсем близко одна за другой упали две мины. Взвизгнули осколки над головой, напомнили: нельзя лежать, убьет, вот так же, как Куликова. Справа был слышен голос Ильина. Олег посмотрел в ту сторону: бойцы второго взвода, пригибаясь, шли вперед. И тогда он понял, что сейчас, в данную минуту, главное – это наступать. Все остальное – неважно, второстепенно, должно уйти на второй план. Он вспомнил, как под Утицами вел их в контратаку комиссар Гоголев, как скомандовал он: «Коммунисты!..» Вспомнил, как позавчера принимали в партию его, Олега Остапова. Все это сверкнуло в памяти мгновенно, как тревожная вспышка зарницы. И тогда он решительно поднялся, став во весь рост, обернулся лицом к залегшей цепи и громко, во всю силу, закричал:

– Ррро-та-а-а! Вста-а-а-ть! За мной!..

И, уже не оглядываясь, бросился вперед, проваливаясь в глубоком снегу.

Взвод Ильина первым добежал до проволочного заграждения и залег. Где-то должны быть сделанные саперами проходы. Но их нет. Сплошной колючий забор в три ряда проволоки. Справа у забора кто-то машет и зовет приглушенным голосом:

– Сюда, идите сюда!

– Я выясню, – сказал Святослав и побежал на зов неизвестного, который лежал возле прохода в колючей проволоке. Через минуту он крикнул Ильину: – Давайте сюда, тут проход!

– Ты кто? – спросил Святослав незнакомого бойца.

– Ефрейтор Голубев.

– Сапер?

– Разведчик.

– А тут что делаешь?

– Трамвай жду.

– Ты это брось, остряк-самоучка.

– А то не видишь: вас поджидаю. У прохода, – уже мягче проворчал Голубев. – Наши ушли, а меня вот оставили вроде поводыря для вас.

– А куда ваши ушли?

– Туда. – Голубев кивнул за проволоку. – Выбили немцев из первой траншеи.

Через несколько минут вся рота проскочила через узкий проем в проволоке и очутилась в только что оставленной немцами траншее. От села бил тяжелый пулемет. Кругом падали мины. Уже в траншее Святослав сказал подошедшему Остапову:

– Вот тут, товарищ младший лейтенант, наш разведчик. Это он нам проход указал. Они выбили немцев из этой траншеи.

– Спасибо, – поблагодарил Олег Голубева. – А где теперь ваши разведчики?

– Только что были тут. А сейчас – не знаю. Возможно, вперед ушли.

К их разговору прислушивались бойцы.

– Никак, Голубев?! – неожиданно воскликнул командир второго взвода, проталкиваясь поближе.

– Ильин! – удивленно отозвался Голубев.

– Пашка, черт, откуда?

– Да все оттуда, откуда и ты: из одной республики, – весело ответил Голубев.

– Андрюшу Ананьина не встречал? Он тоже где-то в разведке. Небось вместе служите?

– Служили вместе, да вот оказались врозь, – с грустью в голосе сказал Голубев. – Отслужил свое Андрей. Еще на Бородинском поле, в деревне Шевардино…

– Разговоры! Что за митинг? – раздался суровый голос комбата.

– Товарищ старший лейтенант, здесь разведчик наш, – доложил Остапов.

– Кто разведчик? – спросил Сухов.

– Я, товарищ старший лейтенант, ефрейтор Голубев.

– Разведчик, говоришь? Тогда скажи, откуда бьет пулемет?

– Похоже, из танка, – ответил Голубев.

– Похоже, говоришь? А почему этот танк не идет на нас в контратаку?

– В землю врыт, без горючего небось…

– А ты почем знаешь?

– Днем видели. Из двух танков лупят.

– Накрыть бы его артиллерией, – вслух размышлял Сухов. – Где же он? Вы видите его?

– Сейчас не видать. Днем видно, – сказал Голубев.

– Днем с огнем, – поморщился Сухов. – Не сидеть же нам в этой траншее до утра. И потом, надо думать, она хорошо пристреляна, и немцы могут устроить нам тут братскую могилу. Ты вот что, разведчик, давай сейчас бегом к артиллеристам. Найдешь капитана Думчева, скажешь, что ты от командира батальона Сухова. Так? Передай мою просьбу подавить огневую точку, которая мешает нам продвигаться вперед. Так?

– Ее не так просто подавить, – промолвил Голубев.

– Это уж не твоя забота. Твое дело указать цель, а дальше артиллеристы знают, что делать. Понятно?

– Понятно, товарищ старший лейтенант.

– И побыстрей.

Пока происходил этот стремительный диалог между комбатом и разведчиком, душу Олега точила мысль о Куликове. Он подозвал к себе старшину и шепнул ему:

– Там Куликов остался, перед проволокой. Пошлите санитара.

– Он что, ранен? – переспросил старшина.

– Пошлите санитара, и немедленно, – с раздражением повторил Олег.

Он не мог поступить иначе, не мог тогда же, перед проволокой, звать санитара, выяснять, убит или ранен командир взвода. Не мог терять драгоценных минут, привлекать внимание: это могло бы отрицательно повлиять на бойцов. Потом уже, после боя, он думал о Куликове и о своем поступке, анализировал, взвешивал все «за» и «против», допрашивал свою совесть, но сейчас у него просто не было времени для размышления.

Похоже, немцам стало известно, что наши подразделения заняли передовую траншею, потому что их плотный пулеметный огонь не позволял высунуть голову, и мины все чаще и кучнее ложились вокруг. Сухов подозвал к себе Олега.

– Вот что, Остапов, давай выводи роту из укрытия и – броском вперед. До утра село должно быть взято. Понятно?

Остапов только что думал о Куликове и о дневных потерях. Ответил со вздохом:

– Все понятно. Только, может, подождать бы артиллеристов? Без их огонька едва ли пробьемся. Много людей положим. У меня командир взвода… – Он хотел сказать «убит» и запнулся.

– Что с Куликовым? – Сухов хорошо знал бывшего своего командира отделения.

– Тяжело ранен, – ответил не очень твердо Остапов.

Сухов подумал: «Конечно, артиллерийский огонек позарез нужен».

– Этот бог войны как бы опять не подвел, как днем, – сказал Сухов с досадой. Он считал, что в неудаче дневной атаки повинны артиллеристы. – Верно говорится: на бога надейся, а сам не плошай.

В это время, как бы опровергая его слова, на востоке блеснула зарница, а затем, прочертив небо огненными хвостами, просвистели снаряды. Это «катюши» дали залп по селу.

– Как раз вовремя дошла наша молитва до бога войны! – воскликнул Сухов. Давай, Остапов, вперед! Пока фрицы не опомнились.

На какое-то время немцы прекратили огонь, и батальон, воспользовавшись заминкой врага, пошел в атаку.

Село стояло на пригорке. Оно было опоясано сетью окопов и траншей. Там проходила главная линия обороны немцев. И когда до цели оставалось совсем ничего – каких-нибудь двести метров с небольшим, батальон не выдержал шквального стрелкового огня, залег. Мины и снаряды теперь их не беспокоили: они ложились дальше, за проволокой. Зато пули… Они посвистывали над головой, щелкали в снегу справа и слева, иногда у самого носа. Наши бойцы не отвечали на огонь, не хотели себя демаскировать. Да и куда стрелять?

Святослав лежал впереди всех на правом фланге взвода. Невдалеке от него на кого-то ворчал Ильин. Перед Святославом шагах в двадцати что-то чернело. Святослав пополз. Перед ним оказался припорошенный снегом железный бак бензовоза, сброшенный под откос, возможно, еще в осеннюю распутицу. Об этот бак дзинькали пули. Вскоре сюда приползли Ильин и три бойца. Какое-никакое, а все же укрытие. Отсюда удобней было наблюдать за противником.

Сразу же после залпа «катюш» в расположении немцев в разных местах вспыхнуло два пожара. Полыхали ярко, как гигантские факелы.

– Автомашины, – глухо определил Ильин и затем неожиданно прошептал: – А что, если эта цистерна заминирована или фугас под ней заложен? Немцы ждут, когда мы к ней сбежимся, а потом крутанут ручку – и мы все взлетим на воздух.

«И такое возможно», – подумал Святослав, выглядывая из-за цистерны, а вслух вполголоса сказал:

– Бьют из двух танков.

– Тот, что левей, теперь нам не страшен, не достает.

– Нас не достает, зато первому взводу от него достается, – озабоченно заметил Святослав. – И что они не сделают бросок вперед, в мертвую зону…

– От того уйдешь, под другой голову подставишь и навек угодишь в мертвую зону. Вот зараза, – выругался Ильин. – Наверно, днем пристрелялся. И, как назло, эта дурацкая, сволочная луна.

…Голубев шел в направлении тыла выполнять приказание Сухова. На разрывы мин и снарядов не обращал внимания: обвык. Шел и размышлял сам с собой: «А почему этот комбат мной командует, когда я ему не подчиняюсь? Мы – разведчики. И как это я так слапшил? Пусть бы своего послал. Ради чего это я от своих ушел, и что я скажу своему лейтенанту? Не имеет права чужими распоряжаться. И где я потом своих буду искать? Да к тому ж и капитана Думчева я знать не знаю. И где я его должен искать, да к тому же ночью? Вот чепуха-то какая вышла. Нет, Пашка, не везет тебе: всегда с тобой что-нибудь да приключится».

Первыми, кто повстречался ему, были два связиста. Они тянули провод туда, откуда шел Голубев.

– Ребята, артиллеристов, часом, не встречали? – обратился к ним Голубев.

– Там, – ответил один и кивнул головой в обратную сторону.

А второй полюбопытствовал:

– Тебе какие артиллеристы?

– Капитан Думов, – сказал Голубев.

– Думчев, – поправил первый связист – и опять кивок головой:

– Там.

А второй пояснил:

– Иди по нашему проводу, провод до Думчева доведет.

– А язык до Киева, – пошутил первый.

«Черт те что, – подумал Голубев о связистах, – ходят под боком у смерти и еще шутят. А может, так и надо, так легче, и мысли всякие черные в голову не лезут. А помирать, так все равно один раз».

Впереди показалась необычная упряжка: пара лошадей тащила большие сани, на которых несолидно громоздилась 76-миллиметровая пушка. Лошади проваливались в снег, полозья врезались чуть ли не до земли, один боец правил лошадьми, несколько человек легонько подталкивали пушку. Голубев обратился сразу ко всем:

– Ребята, капитана Думчева мне надо.

– Я – Думчев, – послышался из-за пушки угрюмый голос.

Перед ефрейтором появился сутулый командир, увешанный автоматом, биноклем, полевой сумкой и пистолетом. Ресницы его и брови, впрочем, как и у солдат-артиллеристов, толкающих пушку, густо покрывал иней. Края поднятого овчинного воротника также заиндевели. И все это придавало командиру суровый, грозный вид.

Голубев на ходу объяснил все, что приказал ему Сухов. Думчев выслушал молча. Голубев ожидал, что сейчас этот артиллерийский капитан начнет его спрашивать, где огневая точка, которую надо подавить, то есть танк. Но вместо этого капитан попросил:

– Помоги ребятам, чтоб быстрей на огневую позицию выйти, пока твой Сухов не начал отступать.

– Он не мой, товарищ капитан, – вежливо отозвался Голубев. – Я сам из разведроты.

– Вон ты кто… бесстрашный разведчик. Значит, нам повезло.

…Жарко полыхали две автомашины, выбрасывая в зеленое небо черные клубы дыма, и на фоне пламени зловеще чернели печная труба сожженного дома и сломанное старое дерево. Несколько минут Ильин и Святослав из-за цистерны, в пустую утробу которой по-прежнему падали пули, наблюдали за селом. Нужно было выявить огневые точки. Уже обнаружены два танка на разных концах села. Они вели огонь из пулеметов. Ближе, очевидно из окопов, стреляли пулемет и автоматы.

Самонадеянный Ильин не имел привычки с кем-либо советоваться, во всем, даже в мелочах, он вел себя самостоятельно, подчеркивая свою независимость. А тут вдруг спросил заместителя политрука, которого и видел-то всего несколько дней и с мнением которого едва ли намерен был считаться:

– Ну, что будем делать, комиссар?

Возможно, он вспомнил о потерях своего взвода во время вчерашнего наступления и опасался сейчас еще больших потерь; возможно, хотел проверить себя, утвердиться в своем решении, а может, просто ему захотелось польстить юному замполитруку.

Но Святослав не уловил в словах командира взвода ни скрытой иронии, ни заурядной шутки. Он принял обращение Ильина как должное. Да, здесь он, Святослав Макаров, комиссар, он исполняет в данное время обязанности политрука роты, представителя партии, и он должен вести себя соответственно своему высокому положению. А то, что положение его высокое, Святослав сознавал сердцем и разумом и был горд оказанным ему доверием. С первого дня наступления 32-й дивизии в мыслях Святославу сопутствовал образ героя Гражданской войны Ивана Кочубея. Пылкая фантазия юноши рождала светлую высокую мечту, и он уже видел себя Кочубеем наших дней. Он жаждал подвига и конечно же славы, помнил слова Максима Горького о том, что в жизни всегда есть место подвигу, а коль так, то он непременно совершит подвиг, даже если для этого потребуется отдать свою жизнь. В этом он видел свой священный долг. И потому вопрос младшего лейтенанта Ильина не застал его врасплох, не удивил и не озадачил.

Святослав знал, что делать дальше. Наступать, совершить тот последний и самый трудный, самый рискованный рывок в стан врага, чтобы сразиться с фашистами лицом к лицу, сцепиться в смертельной схватке и победить. Но все это будет потом, там, на бывшей улице, в садах и огородах бывшего села, где теперь окопался враг. А сейчас надо просто встать и пойти под пули – навстречу смерти во имя жизни. Труден и, что говорить, страшен этот первый шаг, он труден всегда, везде и во всем. Но кому-то надо сделать этот шаг, первый шаг. И еще до того как Ильин задал свой вопрос, Святослав твердо решил, что этот шаг сделает он.

Святослав не знал, да и не хотел думать сейчас, что будет потом, там, в стане фашистов, – может, он не дойдет до села, упадет замертво у этой пустой, изрешеченной пулями цистерны. Но он уже знал, верил, что следом за ним пойдет первый взвод, рота, батальон, полк. И в ответ на вопрос командира он сказал негромко, но твердо и решительно:

– Вперед…

Он не бежал, а быстро шел, нагибаясь к земле, потому что невозможно было бежать по глубокому снегу, да к тому же в гору, шел и не оглядывался, но всем своим существом чувствовал, что за ним идет взвод. И вдруг он ощутил невероятную тяжесть всего, что было на нем. И полушубок, и валенки, и ватные брюки, и даже шапка, наушники которой он развязал, и прежде всего вещевой мешок, и гранаты, и эта необычная самозарядная винтовка, ненадежная при сильном морозе, – все казалось многопудовым грузом, способным раздавить его. Этот груз мешал ему двигаться, сковывал его, связывал по рукам и ногам, и Святославу хотелось сбросить и вещевой мешок, и полушубок, чтоб налегке – с тремя гранатами и винтовкой, на плоский штык которой он больше надеялся, чем на пули, – преодолеть последние, самые трудные метры и ворваться в расположение врага. Еще несколько минут тому назад, лежа перед проволокой, он чувствовал, как коченеют пальцы рук и ног, как обжигает щеки мороз. Теперь-то лоб его был мокрый от пота, руки и ноги отошли, и хотелось сбросить ушанку или, на худой конец, поднять наушники. А склон становился все круче, и снегу здесь наметены целые сугробы, так что он с большим трудом пробирался вперед, поднимался в гору. Зато пули теперь посвистывали высоко над головой, а снаряды летели с восточной стороны – наши снаряды. Они разрывались невдалеке, на пригорке, откуда бил из танка пулемет. И вдруг после одного такого взрыва пулемет замолчал, а из танка, покрашенного в белый цвет, повалил дым. Потом под гул канонады справа и слева, где наступали соседние батальоны, прозвучало далекое «ура», и Святослав увидел, что рядом с ним на косогор молча, без криков и команд, взбираются бойцы первого взвода. «Может, и нам закричать „ура“», – подумал Святослав и тут же оттолкнул эту мысль: пока не взобрались на косогор, нет нужды преждевременно себя демаскировать. Ильин, поравнявшись со Святославом, возбужденно бросил на ходу:

– Одному танку хана. Слава артиллеристам! – и, обогнав Святослава, первым выскочил на улицу, вдоль которой проходила немецкая траншея.

Ильин бежал легко, уверенно, словно не было на нем такого же вещевого мешка, полушубка, валенок, гранат да еще запасных дисков к автомату, и Святослав позавидовал ему, даже смутился своей слабости.

У человека всегда где-то в тайных кладовых души хранится на всякий случай резерв энергии и силы и есть даже свой НЗ, предназначенный на последний час, когда на карту ставится самое ценное и дорогое – жизнь. Для Святослава этот последний час не наступил. В эту минуту он был немножко уязвлен тем, что Ильин так легко обогнал его, он испытал смешанное чувство восхищения, ревности и зависти к командиру взвода и, воодушевленный добрым примером, ощутил в себе прилив новых сил.

Ильин первым швырнул в траншею гранату, а затем сразу же после взрыва полоснул длинной очередью из автомата и с криком «ура» бросился бежать вдоль траншеи, туда, где из окопа выскакивали темные фигуры врагов. И эти фигуры, и всполохи горящих автомашин, и черный дым из замолчавшего танка, и взрывы гранат, и суматошная стрельба со всех сторон – все это создавало атмосферу надвигающейся катастрофы. Теперь уже не один первый взвод, а вся рота Остапова взбежала на пригорок и атаковала немецкие окопы. Среди печных труб и автомашин, освещенных зеленоватым светом ко всему равнодушной луны, завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Это была именно схватка, где люди-призраки в белых маскхалатах и полушубках смешались с темными фигурами врагов. В бледном холодном свете луны противники легко определяли друг друга – каждый видел, где свой, где чужой. Возгласы, матерщина, стоны, отчаянный крик, короткие выстрелы – все сливалось в жуткий вопль и гул, который, подобно морскому прибою, то затихал, то снова набегал с грохотом и всплеском.

Святослав не чувствовал ни усталости, ни страха. Вся его воля, сила, энергия, мысли были подчинены общему порыву. Он не сделал ни одного выстрела, потому что опасения его оправдались: затвор его винтовки заело, но он в этой кутерьме, называемой ближним боем, израсходовал две ручные гранаты, притом одну бросил довольно удачно – в самую гущу отступающих врагов.

В то время как взвод Ниязова преследовал бросивших окопы немцев, первый и второй взводы по приказу Остапова заняли эти окопы, изготовились отразить контратаку противника. А ее долго ждать не пришлось: рота гитлеровцев попыталась на плечах взвода Ниязова ворваться в только что оставленные ею окопы. Наши фланговым пулеметным огнем попытались отсечь контратакующих, но, невзирая на огонь наших пулеметов, фашисты буквально наступали на пятки взводу Ниязова, и тогда Остапов поднял роту в контратаку.

И снова повторилась ожесточенная схватка, снова на снегу, освещенном луной, остались убитые и раненые с обеих сторон. Теперь уже в рукопашный бой вступил весь батальон Сухова. Немцы не выдержали, отошли и заняли последнюю линию своих окопов. Перестрелка не утихала даже и тогда, когда обе противоборствующие стороны заняли окопы друг напротив друга на расстоянии двухсот метров. Несколько подразделений 32-й дивизии прорвали оборону немцев на фланге и вышли в тыл опорного пункта, отрезав противнику отход. Но фашисты, по-видимому, и не собирались отступать: строгий приказ фюрера обороняться до последнего солдата, а всякий отход расценивать как предательство обрекал их на положение смертников, и они защищались с упорством фанатиков.

Тяжелый фашистский танк на ничейной полосе, разделявшей наши и немецкие окопы, с расстояния ста метров свинцом поливал позиции батальона Сухова. Изредка он делал выстрелы из пушки, но снаряды его летели через головы наших стрелков.

– В артиллерию метит, – сказал по этому поводу Олег. Он стоял вместе с комбатом в окопчике, из которого только что бежали немцы.

– А может, уже и накрыл, – сокрушенно отозвался Сухов. – Иначе чем объяснить молчание Думчева?

– Объяснить просто: тяжело им. Тащить орудия на виду у врага – это не то что бежать с автоматом. Может, и накрыли снарядами, – оправдывая артиллеристов, проговорил Олег.

Сухов повернулся в тыл, в бинокль пытался рассматривать поле, по которому под жестоким огнем врага прошел его батальон. До проволочного заграждения поле было чистым. Напряженно и холодно струился зеленоватый свет, отраженный лунным снегом. Здесь было видно все как на ладони. Вон и те первые окопы, которые захватили наши разведчики. Судя по всему, сейчас они пусты. Дальше за проволокой все пропадало в туманном ореоле, там проходила резкая граница видимости. Такая четкая грань между видимым и невидимым удивила Сухова. Подумалось: «Почему так вдруг?» Сказал:

– Да, никаких следов артиллеристов, черт бы их побрал.

– А по-моему, за проволокой есть какое-то движение, – заметил Олег, всматриваясь в снежно-лунное марево, где время от времени слышались взрывы снарядов и мин. – Бьет по вторым эшелонам и по артиллерии, это точно.

Но Сухов уже резко и поспешно повернулся лицом к фронту, откуда постреливал пулемет из танка. Сказал озадаченно:

– По-моему, этот танк поведет немцев в контратаку.

Огонь танка сейчас был сосредоточен на фланг, на окопы второй роты. По танку стреляли наши бронебойщики, но их пули не причиняли фашисту никакого вреда.

В окопе появился запыхавшийся Голубев – видно, спешил. Взахлеб доложил Сухову охрипшим голосом:

– Товарищ старший лейтенант, ваше приказание выполнил. Артиллеристы капитана Думчева уничтожили фашистский танк…

– Где уничтожили? – недовольно проворчал Сухов. – Как бы он их не уничтожил. Ты что, не видишь, как свирепствует наглец?

– Так то другой, товарищ старший лейтенант, – ничуть не смутившись, с тем же энтузиазмом сказал Голубев. – А мы вон тот, который дымит! – Кивнул в сторону второго, горящего танка.

– А нам надо и этот. И чем скорей, тем лучше, – уже миролюбивей проговорил Сухов. – Понятно?

– Этого оттуда не видать, – пояснил Голубев.

– А где артиллеристы? – нетерпеливо перебил Сухов.

– Они здесь, под горкой, телефон до вас тянут, – ответил Голубев.

– Да мне не телефон, мне пушки нужны. Понятно?

– Понятно, товарищ старший лейтенант. Только у них одну лошадь убило. Так теперь пехота подсобляет толкать, вручную, значит, везут, потому как одна лошадь – и та кляча – проваливается в суметы.

Но Сухов уже не слушал ефрейтора – он был обеспокоен усилившимся огнем танка на фланг батальона. Приказал:

– Остапов, ежели немцы пойдут в контратаку, всеми средствами постарайтесь отсечь пехоту от танка. Так? Похоже, что они намерены ударить нам во фланг. Я пошел туда, во вторую роту. Будьте готовы к рукопашной. Понятно?

– Мы всегда готовы, – вяло ответил Олег.

Все это ему было ясно и без напоминаний комбата. Его, как и Сухова, теперь больше всего беспокоил танк. И не только его – он беспокоил всех бойцов, обессиленных, измученных атаками и рукопашными схватками. Беседуя с бойцами своей роты, расположившимися в отбитых у немцев окопах, Остапов приходил к грустному заключению: если фашисты, получив подкрепление, сейчас под прикрытием танка перейдут в атаку, рота может не выдержать, особенно рукопашной. Он чувствовал по себе: силы иссякли, энергия израсходована. Стрелять из окопа по наступающей цепи врагов они еще способны. Но этот танк…

Однако что это? Олег увидел, как из второго взвода два бойца с противотанковыми гранатами поползли в направлении танка. Оба в маскхалатах, с надетыми поверх ушанок капюшонами. Они ползли параллельно друг другу с интервалом метров в двадцать. Трудно было определить, кто они. Один, кажется, Ильин. Это уж совсем некстати: только что лишились командира первого взвода, теперь – нате вам – командир второго сам на рожон полез. А может, не Ильин?

Олег быстро пошел по траншее во второй взвод. Спросил у первого бойца, кивнув в сторону танка:

– Кто пополз?

– Младший лейтенант и замполитрука.

Значит, оба оставили взвод без командира. Безобразие, мальчишество, партизанщина какая-то. И Святослав туда же. Мальчишка… Наказать бы обоих.

– Кто командует вторым взводом? – сердито спросил Олег.

– Я, товарищ младший лейтенант, сержант Хайрулин.

Хайрулин был помощником командира взвода. Олег помнит его по ноябрьским боям. Толковый парень.

– Хорошо, Хайрулин, внимательно следите за противником, – сказал негромко и с досадой.

Возвращать Ильина и Святослава – поздно. Подумал о них с благодарностью: а ведь это они первыми ворвались в село, в немецкие окопы. Их надо к награде. И вот теперь пошли на танк. Только что из этого получится?..

Ползут медленно, тяжело, каждый метр дается с трудом. У одного за спиной самозарядная винтовка, у другого – автомат. В руках – по противотанковой гранате. Судя по всему, немцы их еще не заметили. А может, и заметили, только делают вид, что не видят, подпускают поближе, чтоб бить наверняка.

Ильин выдвинулся метров на пять вперед, и Святослав, не желая отставать, поднапрягся. Лицо вспотело, руки немеют, халат мешает ползти. «Какой он неутомимый и бесстрашный, – с восхищением подумал Святослав об Ильине. – Рядом с ним чувствуешь себя уверенней. Он – настоящий герой, он – Кочубей. Смелость – это ладно, на войне смелых много. И сила – тоже, бывают же двужильные. А вот сноровка, ловкость, смекалка – это, должно быть, прирожденное, талант».

Похоже, что из танка их не видят, ведут огонь по второй роте. Святослав чувствует, что за Ильиным ему не угнаться. Вот уж действительно двужильный. А мысль подкрадывается исподтишка беспокойная, колючая: а что, если действительно заметили, но подпускают поближе? Тогда все, конец, и совеем не такой, о котором он думал, – бесполезная смерть. Это ужасно – отдать жизнь даром. Эта коварная мысль больно жалит сердце. Вот если б удалось подбить танк, тогда не страшно, тогда можно и умирать. Нет, неправда, умирать страшно. Страшна не сама смерть, страшно уходить из жизни, не закончив начатого, не сделав задуманного.

А танк все ближе. Мороз склеивает ресницы – мамины ресницы, и глаза мамины. Чудно: почему об этом подумалось сейчас, в такой момент? Понятно: в свой последний миг человек вспоминает маму. Только бы успеть бросить гранату. Еще немножко, метров двадцать. Пожалуй, первым бросит Ильин – он впереди. Но что это он? Собирается бросать, сумасшедший, – рано еще, не достанет.

Но граната Ильина уже в воздухе. Оба прижались к земле, вдавливая себя в снег. Взрыв. Какой сильный взрыв! Их обдало снежной пылью, густо запорошило танк… И только. А ведь Святослав видел, знал: не долетит. Так и есть – недолет. Что ж теперь делать? Раздумывать некогда – Святослав знает, что ему делать. Он подхватывается с земли, изо всех сил бежит к танку, швыряет гранату. Опять неудача. Ведь метил в гусеницу, а попал в башню. Как же это получилось? Танк стоит целехонький, только башню медленно поворачивает в их сторону. И тогда одновременно, как по команде, они оба вскакивают и в несколько тяжелых прыжков оказываются у танка. Забираются на броню.

– Снимай маскхалат, быстро! – командует Ильин, и в твердом голосе нет ни паники, ни тревоги, только суровая уверенность. Сам Ильин с треском содрал с себя халат, и Святослав, поняв замысел младшего лейтенанта, снял свой халат. – Закрываем смотровые щели, быстро! – все так же командует Ильин, и теперь в его голосе уже звучат злорадные, торжествующие нотки.

Стороннему наблюдателю эта картина показалась бы несколько странной: два человека, сидя на неподвижном танке, покрывали броню белыми полотнищами. Притом делали это обстоятельно, прилежно. Из танка прозвучало несколько выстрелов, которые только рассмешили Ильина и придали ему больше азарта. Из немецких окопов по танку открыли пулеметную стрельбу. Пришлось прятаться за башню. Танк не двигался с места. Что бы это означало?

– Вот тут бы нам пригодилась поллитровочка, – с сожалением сказал Ильин, имея в виду бутылку с горючей смесью. Постучал прикладом о броню: – Эй, фриц, вылазь, Гитлер капут!

– Что будем делать, если он повернет к своим? – озабоченно проговорил Святослав.

– Поедем к фрицам в гости и заставим их выбросить белый флаг.

– Неуместная шутка.

– Неуместно шутить на похоронах, а я умирать не собираюсь.

Святослав не обиделся: такой уж он есть, комвзвода Ильин.

– А если ты хочешь всерьез, то, по-моему, эта стальная коробка стоит на приколе. Без горючего, – сказал Ильин и снова постучал о броню: – Ну, фриц, выходи, пока я не осерчал. Не доводи меня до белого каления. Жалеть будешь. Капут Гитлер! Понял? Зараза…

В это время в тылу у немцев вспыхнула жаркая ружейно-пулеметная стрельба. И вслед за тем там же грянуло далекое раскатистое «ура». Оно плыло волнами, то утихая, то снова нарастая, пока его не подхватили на флангах, а затем и здесь, рядом, гаркнули сотни охрипших голосов: это батальон Сухова пошел в атаку. И опять, на этот раз последняя, завязалась рукопашная. Она продолжалась недолго. Через полчаса уже появились группы немецких пленных.

Ильин и Святослав в последней атаке не участвовали: они, по выражению Сухова, нейтрализовали танк, экипаж которого сдался в плен лишь после того, как доставленный сюда пленный гауптман, постучав в броню, сказал, что дальнейшее сопротивление бессмысленно: опорный пункт окружен и разгромлен.

Кончилась трудная, кровопролитная ночь, из-за леса вставало огромное затуманенное солнце, и на двух старых, чудом уцелевших березах хрусталем зазвенел иней. На улице и в огородах бывшего села, густо усеянных трупами, догорали немецкие автомашины и мотоциклы. На восток потянулась колонна военнопленных. В морозном воздухе воцарилась хрупкая тишина. Наши бойцы, не спавшие несколько суток подряд, не стали дожидаться походных кухонь – как после самой тяжелой работы, в холодных землянках немецкой обороны они заснули богатырским сном.

После стольких атак, трудных боев, бессонницы Олег смертельно устал, глаза слипались, и ничего он на свете в эти минуты так не желал, как покоя и сна. Нет, ему не приходили в голову несбыточные фантазии о мягкой постели или теплой комнате – его вполне устраивала землянка или даже обыкновенный блиндаж, где можно было поднять воротник полушубка, положить что-нибудь под голову – тот же вещевой мешок или противогаз – и уснуть безмятежно, свернувшись калачиком и засунув руки, как в муфту, в рукава полушубка. Но у командиров и после боя, в часы затишья, есть много забот и дел, и не сразу Олег лег на помятую солому в блиндаже, где совсем еще недавно отдыхали солдаты врага. А когда лег и закрыл глаза, сон отступил, в тяжелую, свинцовую голову полезли досадные мысли. Куликов убит. Его только что похоронили в братской могиле. Старшина роты доложил, что, когда он разыскал Куликова, тот был уже мертв. Он был убит наповал.

А еще думал он об Ильине и Святославе, отличившихся в сегодняшнем бою. Ильин его иногда раздражал и возмущал своеволием и в то же время восхищал. Замполитрука его радовал.

Однако сам Святослав не очень был доволен собой. Все было не так, как он хотел. Ведь он не сделал ни одного выстрела и в рукопашном бою ни одного фашиста не убил – противотанковую гранату и ту не сумел бросить под гусеницу. Вот разве что его ручная граната нанесла врагу какой-то урон. Нет, современного Кочубея из него пока что не получается. Вот Ильин – это да…

А Ильин между тем докладывал Остапову: замполитрука вел себя в сегодняшнем бою героически. Именно Святослав Макаров, по мнению Ильина, обеспечил успех всей роте. О себе Ильин ничего не говорил, хотя вообще-то он не отличался скромностью. Просто знал, что вся рота видела, как взвод Ильина первым прошел через колючую проволоку, первым ворвался в село и захватил вражескую траншею, не хуже других вел себя в рукопашном бою. А что касается истории с танком, то за действиями Ильина и Макарова наблюдали и командир батальона, и комиссар полка. Да и командиру дивизии об их поступке доложили. У Ильина, как у Остапова и Сухова, были веские основания для удовлетворения: вверенные им подразделения боевой приказ выполнили и теперь имели полное право хоть на короткий отдых. Это право заслужила вся 32-я дивизия, сумевшая в жестоком сражении сломить ожесточенное сопротивление врага и разгромить хорошо укрепленный опорный пункт. И командарм решил дать дивизии непродолжительный отдых. Но в этот же день, узнав о таком решении Говорова, генерал Жуков возмутился: отдых? прекратить наступление? Ни в коем случае. Не давать врагу передышки ни на час, ни днем ни ночью!.. Бить, бить и бить. Везде, на всех направлениях, беспощадно. Никакие доводы о том, что дивизия устала, не принимались во внимание. Приостановка нашего наступления хотя бы на сутки позволит противнику опомниться, оправиться и предпринять контрмеры. Нельзя упускать инициативу. Над войсками фельдмаршала Клюге нависла угроза окружения.

Говорову не оставалось ничего другого, как отменить свой приказ, и дивизия Полосухина продолжала наступление.