Святослав Макаров считал себя практически здоровым – рана зажила, чувствовал он себя хорошо, иногда, правда, бок еще побаливал, но об этом он помалкивал – не то что врачам, даже своей тетушке Варе не признавался – и недоумевал, почему его не выписывают из госпиталя, когда там, на фронте, началось сейчас самое главное – наше наступление. Началось без него и, чего доброго, без него закончится. И все из-за главврача Бориса Всеволодовича, что-то волынит, откладывает: погоди немножко, на следующей неделе посмотрим, тогда и решим. А придет эта неделя – заводит старую песню: подождем до следующей. Мол, ты должен возвратиться в часть капитально отремонтированным, рука должна крепко держать винтовку. Ну и что? И будет держать. Не в руку ж ранен, а в бок, ребро поцарапало. Доктор говорит: кость – дело серьезное. У них все серьезное… Перестраховщики. Рана-то зажила, только след на коже остался – память о Бородино. А ребро что, ребро тоже со временем заживет. Хожу же и даже бегать пробовал – ничего. Так, иногда кольнет при резком движении. Святослав даже Варю просил повлиять на свекра. А Варя с болью в сердце вспоминала: вот так же брат Игорь спешил, не терпелось ему со смертью своей встретиться. Святослав подозревал, что Варя в сговоре против него с главврачом.

В госпитале, впрочем, как и повсюду в эти дни, царил радостный подъем в связи с нашими победами на фронте. Фронтовые новости здесь знали не только по сообщениям радио и газет. Их получали из первых уст, от самих участников сражений, прибывающих в госпиталь после ранений. Атмосфера общего ликования, казалось, целительно действовала на раненых. Святослав Макаров не был одинок в своем желании поскорей оставить переполненные палаты, чтоб идти в свою часть, к друзьям-однополчанам, и – снова в бой, теперь уже наступательный. Таких было много, главным образом среди молодых солдат и офицеров и в особенности среди тех, чьи семьи, родные и близкие оставались на оккупированной гитлеровцами территории.

Слава решил про себя твердо: если на будущей неделе его не выпишут, он поступит точно так же, как поступил его дядя Игорь, который был для него идеалом во всем. Он тайком убежит из госпиталя, только на минутку заявится к бабушке и дедушке, простится со стариками и сразу, не теряя времени, на попутных машинах или в эшелоне подастся на фронт. Он считал непростительным для себя, чтоб начатое контрнаступление и разгром немцев под Москвой происходило без его участия.

Он сидел возле столика дежурной сестры – сегодня дежурила тетя Варя – и читал роман Аркадия Первенцева «Кочубей». Это была его любимая книга, впервые читал он ее еще в школе и теперь перечитывал с не меньшим, а пожалуй, даже с большим интересом, читал запоем, восхищаясь доблестью красных воинов и лихостью самого комбрига Ивана Кочубея. Святослав хотел подражать Кочубею и быть хоть немножко похожим на него. Он представлял себе Кочубея зримо, осязаемо, будто был лично знаком с ним, казалось, он знает о нем больше, чем было написано в книге. Ему думалось, что Кочубей и Игорь Макаров очень схожи между собой, что это настоящие люди, герои его мечты, что лучше и прекраснее их да еще, пожалуй, Чапаева он никого не знает. О подвиге дяди Игоря ему рассказывала тетя Варя и один раненый танкист, который лежал здесь же, в госпитале, и был знаком с лейтенантом Макаровым.

Читая о Кочубее, он почему-то думал об Игоре. Ему приходила совершенно фантастическая мысль: в самую трудную минуту боя бригады Кочубея с беляками неожиданно в тылу белых появляется тридцатьчетверка Игоря Макарова – и враг разгромлен. Кочубей остался жив, и, возможно, теперь он был бы уже генералом армии, а то и маршалом.

Дежурная сестра редко когда присядет у своего столика, все снует по палатам – тому перевязка, другому лекарство дать, третьему укол. А раненых много, койки стоят и в коридоре. Подошла к столику, сунула штепсель в розетку – шприцы прокипятить надо. Слава оторвался от чтения, поднял глаза на Варю, удивился: какая-то она сегодня беспокойная, пожалуй, даже суетливая. Может, что случилось?

– Тетя Варя, а ведь дядя Игорь, может, еще жив. В плену только. Тот лейтенант-танкист, который вместе с ним воевал, не сказал определенно, что Макаров убит. Танк его подбили, это совсем другое дело.

Варя только вздохнула.

– Тетя Варя, ты говорила с главным?

– О чем? – не сразу догадалась она.

– Ну обо мне. Сколько же можно здесь околачиваться?

– Борис Всеволодович сейчас оперирует полковника. Тяжелое ранение.

Просто отговорка, не хочет она похлопотать за него. Ну и не надо. Он убежит.

Пришла нянечка с первого этажа. Сообщила, что сестру Остапову внизу в вестибюле какой-то лейтенант спрашивает.

– Меня? Лейтенант? Какой лейтенант? – встрепенулась Варя. – Раненый?

– С фронта, стало быть. И совсем не раненый, здоровый. В полушубке и с мешком за спиной. Поди, милая. Сюда его не пускают. – И удалилась торопливо и хлопотно.

«Боже мой, наверно, от Олега. Что-то с Олежкой… Не иначе. Предчувствовала, с утра себе места не находила». Она еще больше засуетилась, лицо побледнело, в глазах испуг. Святослав заломил уголок странички и положил книгу на стол. Столь явное волнение Вари передалось и ему.

– Пойди, тетя Варя, я тут присмотрю. Она торопливо и молча закивала головой, что означало:

«Да-да, присмотри, я быстро», – поправила волосы и, ни секунды не мешкая, помчалась вниз. В холодном вестибюле толпилось человек десять, в разных одеждах, в полушубках, шинелях, ватниках и просто в штатском. И ни у кого не было за плечами вещевого мешка. Варя торопливым взглядом охватила сразу всех. Может, какая-то ошибка произошла? Только было так подумала, как от окна отошел человек в светлом полушубке, перетянутом ремнем с портупеей и кобурой, в серой ушанке и валенках, запорошенных снегом, тоже серых, и прямо направился к ней. Лицо его было розовое – видать, с мороза, – глаза ласково и смущенно улыбались уж очень знакомой улыбкой. «Значит, этот человек, – сверкнула в ее сознании обнадеживающая мысль, – прибыл не с дурной вестью». Она стояла настороженная, ожидающая, уставившись пытливым взглядом в это доброе, осененное тихой улыбкой лицо. И когда человек приблизился к ней на шаг, когда только один шаг разделял их, Варя узнала его и, тихо ахнув, бросилась к нему, обвила руками его холодный полушубок, уткнулась лицом во влажную овчину воротника. Она плакала и смеялась, приговаривая сквозь слезы ослабевшим, переходящим в полушепот голосом:

– Олежка… как же это я… Не узнала родного мужа… Что ж это такое со мной, милый?..

Удивление, радость, смущение – все нахлынуло на нее сразу, и уже после первых слов она не знала, что сказать, только смотрела на него и все еще удивлялась, до чего же он изменился в этой непривычной для нее военной одежде.

– Отойдем в сторонку, – негромко сказал Олег и отошел к окну, у которого стоял, ожидая ее.

– Нянечка прибежала, говорит, там лейтенант с мешком за спиной, я смотрю – кажется, никого тут с мешком и нет, – будто в чем-то оправдываясь, говорила Варя, уже смеясь и не спуская восторженного, умиленного взгляда с мужа.

– Мешок я снял, вот он, – сказал Олег, поднимая с пола тяжелый солдатский вещмешок. – Я домой не заходил, прямо с машины в госпиталь. Знал, что ты тут.

Потом они прошли в приемную главврача – маленькую клетушку, и Варя представила его седой женщине, сидящей за письменным столом, на котором стояла пишущая машинка.

– Это Олег Борисович Остапов, мой муж.

Женщина приветливо кивнула головой, сказала:

– Я догадалась. А Борис Всеволодович сейчас на операции. Но вы можете пройти в его кабинет.

Кабинет главврача был чуть побольше приемной, с одним окном, у которого стоял канцелярский стол, а вдоль стен – несколько стульев. Видно, здесь профессор Остапов проводил служебные совещания. В кабинете было довольно прохладно, и Олег спросил жену, не холодно ли ей.

Варя действительно дрожала, но это скорей от нервного напряжения.

– Да нет, это я так, – ответила она и зябко поежилась. – Мы привыкли к бодрящей температуре. Топят плохо, с углем и дровами теперь, сам понимаешь, туговато. Олежка, ты подожди меня здесь, я только на минутку поднимусь к себе в отделение и договорюсь, чтоб меня подменили. Ты надолго? – с некоторым опозданием спросила она.

– Завтра вечером уеду. А как у вас? Все живы-здоровы? Мама как? Отец?

– Все хорошо, – быстро ответила Варя и подумала: «О какой маме спросил – о Вере Ильиничне или Наталии Павловне? Но это неважно». Прибавила: – Папа иногда целыми сутками на заводе. Мама дома.

Хотела сказать об Игоре, но он перебил:

– А как у Славы дела? Поправился?

– Он здесь. На фронт рвется. О тебе много рассказывал. Он считает тебя своим спасителем. Ну, я побежала. Жди. – И поцеловала его в губы.

Оставшись один, Олег снял полушубок, шапку, подпоясал ремнем с портупеей новенькую командирскую гимнастерку с одним кубиком в петлице и орденом Красного Знамени на груди. Он не был тщеславным, напротив, отличался скромностью и даже застенчивостью и, раздевшись, почувствовал некую неловкость: как бы не подумали, что он хвастается, выставляя напоказ и орден, и лейтенантское звание. Но не сидеть же ему в полушубке в ожидании отца. А он решил обязательно дождаться отца, сколько б там ни продолжалась операция. Думал о Варе. Внешне она нисколько не изменилась за эти долгие-предолгие месяцы разлуки, пожалуй, похудела, но по-прежнему очаровательна. Глаза – ее честные, светящиеся чистой добротой глаза – оставались такими же, какими он знал их с первой встречи.

«А ей идет этот белый халат и белый чепчик, или как он там у них называется, – приятно подумал Олег. – Она выглядит совсем юной. Ну просто школьница-десятиклассница».

Варя возвратилась минут через пять вместе с племянником. Слава так обрадовался неожиданной встрече, что не находил первых слов. Его поразило и то, что Олег уже младший лейтенант и, главное, что на груди его красовался орден боевого Красного Знамени. Олег понял, что Слава не только обрадован, но и смущен, и первый шагнул ему навстречу, обнял его по-братски. Слава, конечно, был растроган. На вопрос Олега о самочувствии ответил, что он совершенно здоров, и попросил замолвить за него словечко главврачу.

В ожидании хозяина кабинета они вели восторженный и несколько сумбурный разговор, перескакивая с одного предмета на другой, перебивали друг друга. А поговорить было о чем. Олег передал приветы от Глеба Трофимовича, от Александры Васильевны, сообщил, что Глеба Трофимовича представляли к званию Героя Советского Союза, но Героя ему почему-то не дали, а наградили орденом Ленина. Орденом Красной Звезды награждена Александра Васильевна. Олег начал рассказывать о последних оборонительных боях за Акулово, но в это время вошел Борис Всеволодович. Могучий, богатырского телосложения, отец обнял хрупкого сына, потом, отойдя на шаг, стал внимательно рассматривать его, приговаривая густым баритоном:

– А что, товарищ младший лейтенант, возмужал. Как, Варюха, находишь? Верно ведь – возмужал? И боевой орден тебя очень даже украшает. А главное – жив и невредим. Спасибо, сын, порадовал. И мы гордимся тобой. Верно, Варюха?..

А Варя только улыбалась пунцовым от счастья лицом. Борис Всеволодович, возбужденный неожиданным появлением сына, продолжал обращаться то к одному, то к другому. Увидав Святослава, обратился к сыну:

– Ну а как крестника своего находишь? Ведь это ты его из-под огня вытащил? Это верно?

– Я думаю, что Славе у тебя больше нечего делать, отец. А то он тут изойдет от тоски, – ответил Олег, выполняя просьбу Святослава.

– Ишь ты какой врач объявился. Он и тебя успел уговорить. – И уже обращаясь к Святославу: – Ладно, так и быть: отпустим тебя сегодня.

– Насовсем? – загорелись радостью и тревогой глаза Святослава.

– На фронт, – подтвердил главврач и положил свою крепкую руку на плечо сына: – А теперь – до вечера. Вечером соберемся у нас. И ты, Слава, придешь. Бабушку с дедушкой пригласи. Случай-то какой.

– Я хочу с Дмитрием Николаевичем Чечулиным повидаться, – сказал Олег.

– К нам приглашай своего учителя. Случай особый.

Потом Варя и Олег, не заходя к себе домой, поехали на Верхнюю Масловку. Макаровы – Вера Ильинична и Трофим Иванович – были дома. Олег передал им от Глеба Трофимовича привет и гостинец из трофеев: две банки мясных консервов, три плитки шоколада и бутылку рома. С часок посидели, поговорили, порасспрашивали зятя о делах на фронте. Олег рассказывал сдержанно, даже скупо. Говорил о Глебе, о Святославе, о своих товарищах. Наконец Трофим Иванович перебил его:

– Ты все о других рассказываешь. А про себя-то что ничего не говоришь?

– Что говорить: воюю, – скромно и даже стеснительно ответил Олег.

– И видно, хорошо воюешь, коль скоро орденом наградили и командиром сделали, – заключил старик и не стал больше приставать с расспросами: скромность зятя понравилась.

От угощения Олег отказался, и Варя поддержала его:

– Не хлопочи, мама: мы торопимся. Вечером приезжайте к Борису Всеволодовичу.

– Да, пожалуйста, приезжайте. И папа просил, – пригласил Олег. – Наши будут рады.

– Спасибо, милый, спасибо, – ласково ответила Вера Ильинична, вытирая уголком платочка слезу. – Только я вот хвораю, не до гостей мне. А отец в ночную пойдет. Вы уж там Наталье Павловне и Борису Всеволодовичу кланяйтесь. Время-то какое, ох тяжкое время, – завздыхала Вера Ильинична и, чтоб скрыть подступившие слезы, бесшумно удалилась на кухню.

– Сдала мама, – тихо сказала Варя.

Олег скорбно кивнул, Трофим Иванович молча развел руками: мол, ничего не поделаешь.

От «Динамо» Варя и Олег на метро доехали до Курского вокзала, а там пешком до своего дома в тихом переулке. Варя, не раздеваясь в прихожей, вошла в кухню и включила газовую плиту, поставила чайник, как будто это было самое главное и неотложное. Она знала, что их соседи-старики эвакуировались куда-то в Вологодскую область, и теперь Варя и Олег были одни в этой мрачноватой квартире. Подумала: надо что-то приготовить поесть, но она последнее время жила у свекра и здесь, в своей, квартире, не держала никаких продуктов. «Кажется, в вещевом мешке Олежки что-то осталось из съестного», – успокоила себя Варя. Потом вымыла ванну и пустила горячую воду. Под шум струи она услыхала знакомые звуки рояля. Они лились из их комнаты, заполняя всю квартиру дивной мелодией. Олег играл «Лунную сонату» Бетховена. Это было их любимое произведение, оно воскрешало в памяти нечто очень дорогое и далекое, что находилось теперь за чертой, называемой кратким и суровым словом «война».

Варя остановилась у закрытой двери, прислонилась к притолоке, не решаясь войти. Музыка оборвалась внезапно, а Варя все продолжала стоять словно завороженная. Стремительно распахнулась дверь, и Олег лицом к лицу столкнулся с Варей.

– Что с тобой?

– Тебя слушала, – ответила с застенчивой улыбкой.

Он подхватил ее на руки и понес в комнату.

– Что ты, я тяжелая, – шептала она, нежно обняв его за шею и уткнувшись лицом в его волосы. – Олежка, милый, отпусти. Я должна тебе чистое белье достать. И ванну для тебя приготовить.

Он бережно посадил ее на тахту и, будто извиняясь, проговорил:

– Да, да, ванна – это величайшее благо. Когда подъезжал к Москве, решил: первым делом, как приду домой, – горячая ванна.

Лежа в ванне, он думал: «Неужто это не сон, и я действительно дома, живой и невредимый, и рядом со мной моя Варя?»

Все было как во сне – поцелуи, ласки, нежные слова и снова музыка: то каскады звуков, то медленно журчащие струи мелодий. К ним вернулось счастье, которое, казалось, навек похоронено в грохоте войны.

Потом трофейный шоколад запивали кипятком: для заварки не было чая. Олег рассказывал о последнем бое, когда был ранен лейтенант Сухов и он принял командование взводом.

– И у тебя обнаружился еще один талант, – заключила Варя, слушая его рассказ, и прибавила: – Талант командира.

Олег отрицательно покачал головой, пояснил:

– Военными нас сделала война. Временно. А судьбой мне предназначено совсем другое – созидать, строить, творить. Война – это разрушение, смерть. А я зодчий. Им и останусь.

Он подошел к секретеру, достал свернутый в рулон план нового города, над которым трудился уже много лет в свободное от учебы и работы время. Это был проект его мечты, или, как он в шутку называл, «план-фантазия», «Варинград», творение сугубо личное, свое, заветное. Только два человека знали о нем – он да Варя. Зародился этот проект еще в студенческие годы, план совершенно нового города, который должен быть построен совсем на пустом месте, на берегу большой реки, скажем, Волги. Город-звезда с центром административных зданий и лучевыми проспектами, устремленными от центра в зеленый массив окраин.

О нем он думал и тогда, когда с боями шел мимо сожженных сел и деревень, когда ночью оставлял разрушенный Можайск.

Развернув на тахте рулон, Олег склонился над планом. В принципе схема напоминала Москву. Те же радиальные улицы, пересекающие два Садовых кольца. Вот только река не делит город на две части. К ее берегу город прильнул одной своей стороной. На гранитную набережную выходят два лучевых проспекта. За рекой сосновый бор – зона отдыха, пансионаты, санаторий. По обоим берегам – золотые пески пляжей. Берега соединяет красивый двухъярусный мост. С трех сторон к городу подступает лесной массив. Тоже зона отдыха, дачные поселки.

Олег погрузился в мечту. Он снова очутился в своей стихии зодчего-творца, словно и не было войны. Много раз его подмывало рассказать о своем проекте нового города Дмитрию Николаевичу, да все не решался. Надо позвонить учителю сейчас же, немедленно. Пригласить на вечер к отцу. Обязательно нужно повидаться. Просто поговорить, отвести душу, быть может, сказать об этом проекте. Когда Олег уходил на фронт, он хотел было попросить Варю: «Если со мной что-нибудь случится – передай мой „Варинград“ Дмитрию Николаевичу». Но не сказал, решил, что не стоит настраивать ее на грустные мысли. На фронте в минуты опасности, думая о своем проекте, пожалел, что не предупредил Варю на всякий случай.

Он свернул проект в рулон и снова запер его в секретер, сказав как бы между прочим:

– Надо бы Дмитрию Николаевичу показать, посоветоваться.

– До этого ли ему теперь, – отозвалась Варя и озабоченно прибавила: – Я вот думаю: как ты с ним свяжешься, ведь телефон не работает.

Об этом Олег не подумал. Решил:

– Придется зайти к нему. Может, сейчас?

Да он небось на работе. Где ты его будешь искать по всей Москве?

– Так как же быть? Мне он очень нужен, Варенька. Просто повидаться. Соскучился я по нему.

– Что-нибудь придумаем. А сейчас ты бы отдохнул.

– Пожалуй, ты права, – согласился Олег, чувствуя, как одолевает его сон. – А ты?.. Ты тоже поспи.

– У меня есть дело. – Варя подала ему листок бумаги и карандаш. – Напиши Дмитрию Николаевичу. А я отнесу. Сейчас, пока ты будешь спать.

– Да, пожалуй, так лучше, – согласился он и быстро написал записку своему учителю.

Он уснул сразу, как только голова коснулась подушки. Уснул, словно в бездну провалился. После фронтового недосыпания, когда приходилось не спать, а накоротке дремать в окопе или в землянке во всем снаряжении, после всех этих тягот и неудобств обычная домашняя постель показалась таким блаженством, о котором можно лишь мечтать.

Варя возвратилась часа через два: вошла с чрезвычайной предосторожностью, чтоб ни малейшим звуком либо шорохом не потревожить его сон. В передней она разулась, надела мягкие тапочки, тихонько, медленно открыла дверь и вошла, ступая на носки. Олег спал, по-ребячьи свернувшись калачиком, подложив под голову ладонь. Она подумала: «По-фронтовому, полусидя. Бедный Олежка. Неудобно же так». Хотелось поправить, даже просто приласкать, поцеловать, но она подавила в себе это желание, тихонько села на стул и стала просто смотреть на мужа.

То ли во сне он почувствовал ее взгляд, то ли уже выспался, только через минуты три он открыл глаза и, столкнувшись с ее таким умиленным материнским взглядом, нежно заулыбался.

– Спи, спи. Я тебе помешала? – прошептала она, садясь на край тахты.

Он взял ее холодную руку, спросил:

– Ну что? Застала кого-нибудь?

– Да, передала записку жене. Дмитрий Николаевич, конечно, на работе. Часто тебя вспоминал.

– Он поздно приходит с работы? Не поинтересовалась?

– По-всякому. Иногда задерживается. Обещали прийти оба.

– Вот и хорошо. Ты молодец, Варенька. А нам не пора уже собираться? Я долго спал?

Вместо ответа она прильнула губами к его глазам.

Вся семья Остаповых была в сборе. Здесь же находился и Святослав Макаров, сегодня выписанный из госпиталя. Скромный ужин в честь Олега был готов, но за стол не садились: ждали Дмитрия Николаевича.

– Поздно уже, не придет, – с нетерпением заключила Наталья Павловна.

– Придет, мама, обязательно придет, – успокаивал ее Олег.

– Ждем еще десять минут, – компромиссно решил Борис Всеволодович.

Варя в темно-синем бархатном платье, в котором ее впервые увидел Олег в день их знакомства, выглядела по-праздничному торжественно и нарядно. Она знала, что Олегу нравится это платье, и поэтому надела его. Ей хотелось доставить мужу радость, хотелось нравиться, угождать, исполнять все его желания. И она поддержала мужа:

– Александра Трофимовна сказала, что Дмитрий Николаевич иногда задерживается, но он обязательно придет.

Однако Борис Всеволодович был пунктуален: через десять минут впятером сели за стол. Казалось, все уже переговорено, рассказано и решено. Святослав уедет завтра вместе с Олегом, который пообещал взять его к себе в роту. Сегодня останется ночевать у Остаповых, Олег и Варя пойдут к себе в Яковлевский переулок. Благо, тут рядом. В разгар ужина раздался звонок.

– Ну вот, я тебе говорил – это Дмитрий Николаевич, – обрадованно сказал Олег и вышел из-за стола, чтобы встретить своего учителя. Но уже через минуту из прихожей послышался его голос: – Папа, это к тебе.

Это был посыльный из госпиталя за Борисом Всеволодовичем. Поступил тяжелораненый полковник. Предстоит сложная операция. Борис Всеволодович только спросил:

– Вы на машине? – и стал быстро одеваться.

– До завтра, папа, – сказал Олег.

– До завтра, сынок.

Как это часто случается, уход одного человека расстраивает компанию. Так было и теперь. Войдя в столовую, Олег посмотрел на мать извиняющимся взглядом, сказал:

– Пожалуй, и нам пора. Хочу отоспаться. Может, по пути к Дмитрию Николаевичу заглянем на минутку.

– Не надо, сынок, рисковать. На улице Чкалова можете на патруль наскочить. И тогда придется тебе в комендатуре отсыпаться, – предупредила Наталья Павловна.

– С патрулем можно и в переулке встретиться, – сказал Олег и снял с вешалки Варино пальто.

– Прошмыгнем проходными дворами, – сказала Варя. – Ты, Олежка, повесь пока пальто: я должна помочь убраться.

– Да что ж, я одна не управлюсь? – сказала Наталья Павловна.

– Мы тебе, мама, на помощь Славу оставляем, – шутя сказал Олег. – Пусть поработает.

– Ему тоже надо перед походом отдохнуть, выспаться. На фронт человек идет. Охо-хо… – сокрушенно вздохнула Наталья Павловна.

А когда уже одетые Олег и Варя стали прощаться, пришел Дмитрий Николаевич. Поднятый бобровый воротник запорошен снегом. Сказал с порога обрадованно:

– Все-таки застал. – Обнял и расцеловал Олега. – Рад вас видеть, очень рад. А у нас сегодня совещание. Допоздна затянулось. Прихожу домой – Александра Трофимовна записку вашу подает. Ну я не стал раздеваться, сразу к вам. Здравствуйте, Варя, добрый вечер, Наталья Павловна. А вы что ж, уходите? – выпалил энергичным залпом.

– Мы решили, что вы уже не придете, – сказал Олег, несколько конфузясь. – Но ничего, раздевайтесь, Дмитрий Николаевич. Я очень рад вас видеть.

– Так нет, зачем же возвращаться: пойдемте ко мне или… Вы куда сейчас направляетесь?

– К себе, в Яковлевский.

– Вот и хорошо, я вас провожу. У меня ночной пропуск.

По широкой темной улице Чкалова гуляла колючая поземка. Проходными дворами они быстро вышли в Яковлевский переулок. Дмитрий Николаевич впервые зашел в эту квартиру Олега. Варя включила стоящий в углу торшер под палевым шелковым абажуром, поставила на стол банку клубничного варенья, которым ее снабдила свекровь, и пошла на кухню готовить чай.

– Зажгите-ка большой свет, хочу на вас посмотреть, – попросил Дмитрий Николаевич и, когда Олег включил люстру, подошел вплотную, взял его за руки выше локтей, глядя на орден и на лейтенантские петлицы, проговорил: – Вижу, понимаю и от души поздравляю. Рад за вас. Ну а теперь присядем, поговорим.

Они сели за круглый стол, стоявший посредине комнаты, и снова, в который раз, Олег рассказывал о боях под Москвой. Он знал дотошный характер своего учителя, который всегда требовал подробностей, интересных деталей, ярких эпизодов. От чая Дмитрий Николаевич наотрез отказался – он внимательно слушал Олега.

– После того что я повидал и пережил за эти три с лишним месяца непрерывных боев, я стал совсем другим. Мне пока трудно объяснить, что во мне перевернулось или произошло, я еще не знаю, каким я стал, но я уже не тот наивный восторженный юноша, которого вы знали. Когда ходишь в обнимку со смертью, по-иному ценишь жизнь. Я вот думал: мы дойдем до Берлина, обязательно, точно так же, как побывали в Париже солдаты Кутузова. И вернемся домой – разумеется, те, кому будет суждено вернуться, – тоже иными, как и солдаты Кутузова.

Олег говорил неторопливо, вдумчиво, сдержанно. Дмитрий Николаевич внимательно наблюдал за ним, старался не перебивать, но последняя фраза его насторожила, он спросил:

– Что вы имеете в виду? Солдаты Кутузова принесли из Парижа в Россию передовые идеи. Какие же идеи принесете вы из Берлина?

– Тут будет все наоборот: мы свои идеи принесем на Запад. А домой вернемся сильными духом, как победители и освободители.

В ответе Олега Дмитрий Николаевич не уловил четкости и ясности. Спросил:

– Вы лично, Олег, видели немцев, натуральных, живых?

– Приходилось. Но больше мертвых.

– Так, по-вашему, в чем же их сила? Почему они дошли до Москвы?

– В нашей слабости. То есть в технике. Мужества и героизма нам не занимать. Нечем было бить их танки. Снарядов даже не хватало, не только танков и орудий. Вон Варин брат, командир противотанкового артполка, рассказывал, что в последнее время пришлось вводить норму снарядов: 2–3 снаряда на орудие в день. Это же голодный паек.

– И все-таки остановили лавину и погнали назад.

– Да, остановили, но какой ценой! – В голосе Олега прозвучали нотки ожесточения.

– Скажите, а вот это теперешнее наше контрнаступление можно считать началом разгрома немцев или это просто частный тактический успех? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Мне трудно ответить вам, я думаю, что и не всякий генерал мог бы ответить на ваш вопрос, а я всего-навсего новоиспеченный младший лейтенант, только что назначенный командиром роты. Мне еще и наступать-то не пришлось – все оборонялись. Но, видно, какой-то перелом на фронте произошел в нашу пользу. Вы слышали вечернюю сводку Информбюро?

– Да-да, слышал. Наши гонят немца от Москвы. Вы когда уезжаете?

– Завтра.

– Так вам же нужно отдохнуть. Не буду вам мешать. – Он стремительно встал и начал собираться.

– Олежка, ты хотел показать Дмитрию Николаевичу свой «план-фантазию», – неожиданно напомнила Варя.

Олег посмотрел на нее с ласковым осуждением, и смущенный взгляд его говорил: «Ну зачем ты?»

– Ну-ка, ну-ка, показывайте, что за «вальс-фантазия»?

– Да пустяки, Дмитрий Николаевич, детская забава, – отозвался Олег, но все же достал рулон и развернул его на столе.

Дмитрий Николаевич склонился над планом и опытным глазом зодчего сразу схватил идею. Вслух прочитал:

– «Варинград». Любопытно. Мне вначале почему-то показалось «Вашингтон».

– Да, и Вашингтон, на совершенно голом месте, – пояснил Олег и, преодолевая смущение, прибавил: – На берегу большой реки, предположим Волги.

– Подальше от западных границ, – вслух размышляя, произнес Дмитрий Николаевич. – Скажем, какой-нибудь крупный завод, комбинат.

– Разумеется, промышленный центр, – согласился Олег. Раньше он об этом не подумал.

– Тогда где вы размещаете промышленные предприятия?

– Здесь, в зеленой зоне, за городской чертой, – экспромтом решил Олег.

– А транспортные артерии?

– Вот, как продолжение лучевых проспектов.

– Что же вы их не нанесли?

Олег не ответил, не хотел признаваться.

– У вас два Садовых кольца…

– Вроде московских «А» и «Б», – подхватил Олег.

– Ну а если создать третье кольцо, только уже водное? Канал вокруг города, – подсказал Дмитрий Николаевич. – Как вы смотрите? Не хотите? Прорыть канал из реки, опоясать им город. А за каналом начинается лесной массив.

– Надо подумать.

– Придет время, подумаете. А сейчас вам надо отдыхать. Извините, я задержал вас. К вашему «Варинграду» мы еще вернемся. После победы. Непременно. Ну, дорогой, желаю вам удачи.

И они обнялись на прощание, два зодчих – учитель и ученик.