Солнце ярко светило над парком виллы Кареджи, когда кончился обед. Во время празднеств, продолжавшихся целый день, гости имели обыкновение отдыхать несколько часов после обильной трапезы. Они расходились по разным комнатам, спасаясь в их прохладе от удушливого зноя, и только неутомимая молодежь находила удовольствие быть на воздухе, где затевались веселые игры.

Валерия Пацци с трудом отделалась от общества подруг. Она одна не ощущала в этот день усталости: каждое биение сердца, каждый вздох груди был полон радостного возбуждения и предчувствия близкого счастья. Отец согласился на брак Валерии с любимым человеком. О, как бьется сердце от предвкушения, что она будет первой вестницей счастья для возлюбленного!

Во время обеда Валерия шепнула Ферранте, чтобы тот пришел к источнику Дианы в конце сада, и неаполитанец, хоть и нерешительно, как ей показалось, обещал исполнить это желание. Валерия не знала, что для ее возлюбленного обратилось в мучение то, о чем он несколько месяцев назад мечтал как о высшем блаженстве: взаимная любовь прелестной девушки, явившейся солнечным лучом в его мрачной жизни.

Ферранте колебался, исполнить ли приказание Валерии. Но она огорчится, если он не придет, и даже рассердится, может быть. А он чувствовал, как тяжело ему будет это. Рано или поздно должны же они объясниться.

Медленно шел несчастный к назначенному месту. Зной палил его голову; Ферранте ничего не замечал, – сильнее жгло его душу раскаяние в том, что он обманул обожаемую девушку и вызвал в ней чувство, которое должно обернуться жгучею болью.

Валерия была уже на месте; она сделала несколько шагов к нему навстречу.

– Как вы медленно и лениво идете! – воскликнула девушка с прелестной гримасой. – Неужели вы не спешите пробыть четверть часа со мной наедине, не интересуетесь услышать то, что я хочу вам сказать?

Уверенность в том, что она скоро будет принадлежать любимому, придавала Валерии смелость, которой не было прежде в обращении с ним. Ферранте, не видевший Валерию со дня бракосочетания Лоренцо, с беспокойством взглянул на ее сияющее лицо.

– Можете ли вы сомневаться, какое счастье для меня быть с вами? – ответил он. – Тем не менее я знаю, что мне не следовало исполнять вашего приказания.

– О Ферранте, как вы стали рассудительны! Вы забыли то время, когда в день по нескольку раз искали встречи со мной и постоянно заставляли думать о себе? А теперь, когда вы признались, что я любима вами, вы хотите принудить себя к рассудительности, противной вашему сердцу и глубоко огорчающей меня.

Ферранте прижал ее руку к своей тяжело дышащей груди.

– Валерия, ангел мой, сжальтесь, – прошептал он, – не заставляйте меня признаваться, что я люблю вас каждым движением сердца, что в вас одной я вижу счастье и покой, что я испытываю адские муки, находясь вдали от вас! Но, как я уже говорил вам, с моей стороны безумие, преступление принимать вашу чистую любовь… я недостоин вас, Валерия, и не смею поднять на вас взгляд, потому что считаю грехом думать о вас.

Молодая девушка недоверчиво покачала головой.

– Нет, нет, вы ошибаетесь, Ферранте, – ласково сказала Валерия. – Вы все думаете о необходимости расстаться со мной, но препятствия ничтожны перед силой любви, которая покорит все, что может встать между нами. Неужели вы не поможете мне? Неужели я с таким трудом должна вырвать у вас признание, что вы считаете себя недостаточно богатым, чтобы просить руки дочери Пацци, родственники которой могут оскорбить насмешками бедного жениха? Слушайте же: сегодня я призналась отцу, – вы знаете в чем, – и он сказал, что ничего не имеет против вас, что он вас любит, готов назвать сыном… О Ферранте! Я не могу больше… неужели вам нечего, совсем нечего мне сказать?

Валерия, почти рыдая от переполнявших ее противоречивых чувств, опустилась на мраморную скамейку, приютившуюся под ветвистым миртовым деревом. Ферранте упал перед девушкой на колени, закрыв лицо руками. О, умереть, сейчас умереть, пока не произнесено страшное признание…

Валерия овладела собой.

– Взгляните на меня, Ферранте, – сказала она, – прочтите в моих глазах, если не верите словам, как я горжусь вами и полна надежд. Неужели деньги так много значат, что вы могли подумать, будто они способны увеличить мою любовь к вам? Я часто воображала, что если бы вы были богаты, а я была бы бедной девушкой. И я ни разу не усомнилась, что вы и тогда избрали бы меня. Я с радостью приняла бы из ваших рук то, что красит жизнь. А вам так тяжело разделить со мной то, чем по доброте отца я буду владеть, и что я научилась ценить только тогда, когда мне сказали, что вы бедны?

Ферранте медленно поднял голову, но вместо счастья, которое Валерия надеялась прочесть на его лице, в нем выразилось безумное отчаяние.

– Валерия, дорогая, твои слова разрывают мне сердце! – воскликнул он. – Не говори… О! Не говори дальше… Не рассказывай, какого рая я лишаюсь по своей вине. Не заставляй меня видеть небо, с которого я низвергнут. Не заставляй думать о рае, к вратам которого меня влекло преступное желание. Сможешь ли ты меня простить, если я признаюсь, что обманул тебя? Ах, даже моя любовь к тебе, чистой, прекрасной, не может оправдать меня… Когда я бежал от недостойных уз, привязывавших меня к Неаполю, и увидел тебя в первый раз в церкви Санта-Кроче… Тогда меня вдруг будто осенило, что ты… ты одна можешь дать то счастье, за которым я без устали гонялся, переезжая с места на место, пока меня не настиг злой рок. О, если бы я никогда не видел тебя!.. Сможешь ли ты простить меня за то, что я беспощадно разобью твои надежды? Я должен признаться, что эта рука, которая хотела бы никогда не выпускать твоей, принадлежит другой… Я муж презираемой мною женщины.

Крик, готовый вырваться у Валерии, замер на ее устах. Она прижала руки к сердцу, которое, казалось, перестало биться. С трудом переводя дыхание, она произнесла с отчаянием:

– Вы женаты… Так вот причина вашей сдержанности!

– Да, я женат, – ответил Ферранте, все еще оставаясь у ее ног. – Это заставило меня покинуть родину, привело меня сюда, к тебе, которую я вовлек во мрак своего несчастья. Я должен был иметь силу отказаться от тебя и бежать отсюда… Я не мог этого… О, не отворачивайся, Валерия! Если ты не простишь меня, на свете не будет человека несчастнее, чем я!

Но оскорбленная женская гордость была в эту минуту сильнее любви и жалости к чужим мукам. Вне себя от гнева и стыда, Валерия оттолкнула юношу.

– И вы осмелились преследовать меня вашими ухаживаниями! – воскликнула она. – Осмелились завести комедию вашей любви так далеко, что заставили меня забыть мой долг перед собой и своей семьей?

Ферранте напрасно старался поймать руку девушки.

– Я любил вас… в этом оправдание моего преступления.

Валерии удалось наконец оттолкнуть его и подняться на ноги.

– Вы низко воспользовались моею неопытностью! – презрительно воскликнула она. – Просите прощения там, где вы тоже согрешили. У той, которая имеет больше прав на вас и которой вы, должно быть, наскучили своими банальными словами о любви. Нам не о чем больше говорить!

– Умоляю вас, Валерия, не отталкивайте меня так! – просил несчастный, но она уже не слышала его, поспешно удаляясь к дому, куда Ферранте не посмел следовать за ней.

Между кустов блеснуло еще раз ее светлое платье, затем оно исчезло. Юноше показалось, будто солнечный свет внезапно сменился тьмой, в которой он осужден остаться, по-прежнему один со своим раскаянием, тоской и стыдом.

* * *

Валерия между тем продолжала бежать к дому. Ей казалось, что палящее солнце причиняет ей страшную боль: в глазах рябило, в голове шумело. Дальше, дальше бежала девушка, чтобы не слышать голоса, часто очаровывавшего ее, а теперь сообщившего ей ужасное известие. Она достигла виллы. Федерико Скандиано первый встретил девушку в дверях.

– Святая Дева! – воскликнул он, испугавшись при виде ее лица. – Что с вами, Валерия? Вы видели привидение?

– Где отец? Позовите его, – ответила она, не обращая внимания на вопросы, – я больна и хочу домой… О! Домой… – Она пошатнулась, теряя сознание, и упала бы, если бы Федерико вовремя не поддержал ее.

– Вы действительно нездоровы, – с участием сказал он. – Пойдемте со мной, бедная девочка, я отведу вас в тихую комнату наверху и пришлю к вам сейчас же Джианину.

– Нет, нет, не ее, – прошептала Валерия, опуская голову на его плечо, – я никого не хочу видеть, кроме отца.

Федерико чувствовал, что она вся дрожит. Он решительно поднял девушку на руки и отнес наверх, в комнату, где положил на кушетку.

– Вам не следовало ходить в такую жару в сад, – сказал он с сожалением. – А если уж вы оказались так неосторожны, что пошли, то Саграмора, который, как я видел, следовал за вами, должен был проявить благоразумие и уговорить вас вернуться.

Валерия закрыла лицо руками.

– Не произносите этого имени! Я не хочу его слышать! – резко крикнула она. – Ради Бога, оставьте меня одну!

Федерико повиновался. Валерия опустила руки, только когда за ним затворилась дверь.

О, если бы Валерия могла скрыться от него, от всех людей! Это будет стыд и позор, когда все, частью из любопытства, а частью из участия следившие за ее судьбой, узнают, что тот, кому она отдала свою любовь, уже женат! Обманщик, знавший, что не может жениться, и намеревавшийся, может быть, низко поиграть неопытной девушкой! А она, в ложном заблуждении объясняя его сдержанность благородной гордостью, почти навязала ему себя! Валерия убедила его в исполнимости того, чего он никогда и не желал! О, хоть бы земля разверзлась, чтобы поглотить ее! Хоть бы смерть стерла позор, которым Валерия покрыла себя! Его мольбы о прощении еще раздавались в ее ушах… Нет, нет, в ее сердце не найдется сострадания к тому, кто так глубоко оскорбил доверчивую любовь.

Дверь с силой распахнулась. Якопо Пацци подошел к дочери.

– Федерико сказал мне, что ты нездорова, – взволнованно произнес он. – Что случилось, дитя мое? Что с тобой?

Валерия старалась придать звуку своего голоса больше спокойствия, чтобы не выдать отцу своего страстного возбуждения.

– Я слишком быстро шла по саду, – ответила она, – сегодня так жарко. Мне казалось, что я лишаюсь чувств от жары.

Отец положил руку на ее лоб.

– Голова горит, глаза красны, – пробормотал он, – но это не от одного солнца. Что ты хочешь скрыть от меня? В чем дело, дитя мое? Сегодняшний день должен был стать для тебя днем радости, как мы оба надеялись. Ты говорила с графом Саграмора? Может, ты поссорилась с ним, хоть это и было бы странно?

Валерия покачала головой.

– Я не ссорилась с ним и никогда не поссорюсь.

– Ну так ты сообщила ему, что его желание будет исполнено? И что же? Он принял это известие не так, как ты ожидала?

Валерия, рыдая, бросилась в объятия отца.

– Я обманула тебя и себя. Ничто не может связывать меня с этим человеком. Он для меня такой же чужой, каким был полгода назад.

Якопо нахмурился.

– Как? Что я слышу? Он не хочет быть твоим мужем?! – гневно воскликнул отец. – И он осмеливался открыто ухаживать за тобой, обратить на вас обоих внимание всей Флоренции, чтобы в конце концов пренебречь тобой? Негодяй! Он ответит мне! Эта рука еще достаточно сильна, чтобы мечом защитить честь дочери!

Валерия обвила руками шею отца.

– Нет, нет, не сердись на него, – умоляюще проговорила девушка. – Я одна во всем виновата, а не он…

В страхе, что оскорбленный отец отомстит Ферранте за нанесенную ей обиду, она забыла, что старалась защитить того, кого не могла заставить себя простить.

Якопо осторожно отстранил ее.

– Объясни, что ты имеешь в виду. Твои слова для меня – загадка, – мрачно произнес он. – Еще сегодня утром ты надеялась стать его невестой, если я соглашусь. Я дал свое отеческое благословение на этот брак из любви к тебе, моей единственной дочери, хоть любой гражданин нашего города был бы мне желательнее этого чужеземца. Теперь я застаю тебя в горе и в слезах, а тот, кого ты любишь, по твоим словам, потерян для тебя. Он должен был глубоко оскорбить тебя, чтобы ты пришла к такому решению. Он забыл об уважении, которое обязан оказывать моей дочери?

Валерия, покраснев, на шаг отпрянула от отца.

– Нет, с моей стороны было бы несправедливо обвинить его в чем-то подобном, – ответила она немного спокойнее. – Позвольте мне, я умоляю вас, не говорить сегодня, что произошло между мной и ним. И увезите меня домой, чтобы я могла успокоиться, зная, что я далеко от него.

Якопо Пацци нехотя согласился.

– Жара спадет через час или два, – сказал он, – а до тех пор мы еще должны воспользоваться гостеприимством Пьетро. Я беспокоюсь, как бы дорога не повредила тебе, и предпочел бы, чтобы ты осталась до утра у донны Лукреции.

– О нет, я ни одной ночи не хочу оставаться в одном доме с ним! – воскликнула девушка в волнении. – Убейте меня, отец, только не принуждайте к этому!

Старик опять изумленно и испуганно взглянул на дочь.

– Должен я говорить с Саграмора? – коротко спросил он.

– Нет, о нет! – вырвался крик из груди Валерии.

Отец видел, что должен пощадить дочь, и решил другим путем добиться объяснения того, что причинило такое сильное горе Валерии. Когда перед закатом солнца у подъезда появились носилки, предложенные Лукрецией больной девушке, Якопо Пацци вышел из комнаты Лоренцо. Юный Медичи крепко пожимал руку старого друга.

– Положитесь на меня и не беспокойтесь, – сердечно говорил он. – Если вы ради дочери и из боязни, что гнев далеко завлечет вас, не хотите потребовать объяснения у Саграмора, то я беру на себя ваше дело и мне, ручаюсь вам честным словом, он ответит. Вы дороги нам, как друг, советник и как родственник, и ваша прелестная дочь не менее дорога нам.

– Благодарю вас.

Мужчины расстались; несколько минуть спустя носильщики тронулись в путь, унося Валерию из дома, куда она вступила утром, уверенная в беспредельном счастье.

* * *

Было уже за полночь, когда в комнату Ферранте Саграмора, где он взволнованно ходил взад и вперед, вошел слуга Лоренцо, немедленно требуя его к своему господину.

Большинство гостей покинуло виллу и возвратилось во Флоренцию; остались немногие, которых семья Медичи особенно настойчиво уговаривала, и рыцари, принадлежащие к свите правителя.

Лоренцо, сидя в кресле перед столом, принял появившегося Ферранте холоднее и сдержаннее обыкновенного; взгляд молодого Медичи пронизывал неаполитанского дворянина.

– Я позвал вас, граф Саграмора, – начал он после некоторого колебания, – хотя должен был бы предполагать, что вы желали бы отдохнуть после целого дня веселья. Вас не удивляет, не интересует то, что я хочу вам сказать?

Ферранте гордо выдержал испытующий взгляд юного повелителя.

– Я предполагаю, государь, что вы хотите удостоить меня поручением, не терпящим отлагательства, – спокойно ответил он.

– Нет, другое обстоятельство вынуждает меня говорить с вами в такой поздний час – желание получить объяснение, которое вы один можете мне дать.

Взгляд Лоренцо опять задумчиво остановился на графе.

– Когда несколько месяцев назад я принял вас к своему двору, – продолжал он, – это случилось по ходатайству синьора Скандиано, сообщившего мне, что вы присланы к нему с рекомендацией от его родственника с вашей родины. Я слышал далее, что вы не имеете средств жить во Флоренции соответственно с вашим положением, и, давая вам это место, думал доставить вам средства, так же как и доступ в первые дома нашего города. Скажите, обязаны ли вы мне благодарностью за это или нет?

– Да, государь, я обязан вашему высочеству более, чем кому-либо на свете.

– Если вы признаете это, то меня поражает, как могли вы злоупотребить доверием, которое питал к вам я, а вместе со мной – и многие другие. Как пришло в голову вам, рыцарю, нанести оскорбление уважаемому дому, где вас гостеприимно принимали?

Граф Саграмора опустил голову.

– Будьте добры назвать дом, перед которым я так тяжело провинился, – глухо произнес он.

– Я говорю о доме Якопо Пацци, – произнес Лоренцо с ударением на последнем слове. – Отец девушки, за которой вы открыто ухаживали и о взаимной любви которой толкует вся Флоренция, приходил ко мне жаловаться, что вы оскорбили его дочь, а так как она отказывается дать объяснение относительно случившегося, то я требую его от вас как ваш государь и повелитель, как мужчина от мужчины. Если вы не трус и не изменник, недостойный нашей милости, то вы сейчас же скажете, что произошло между вами и Валерией Пацци.

Смуглое лицо рыцаря вспыхнуло. Молодому человеку, видимо, тяжело было исполнить приказание.

– Ваша высочество, с недавних пор вы мой повелитель, – ответил наконец Ферранте, – и вправе приказывать мне там, где другой не посмел бы задать вопроса. Тем не менее мне тяжело сообщить вам то, что вы требуете.

– Вам тяжело, я не сомневаюсь, может быть, признаваться, что вы поступили не как честный человек, – сказал Лоренцо. – Но вспомните, что не вы один страдаете в этом случае. Девушка, которую вы заставляли думать, что любите ее, покинула этот дом с разбитым сердцем.

Ферранте закрыл глаза рукой.

– Валерия! – произнес он вполголоса. – Если бы я мог ценой жизни вернуть ей покой, с какой радостью я пожертвовал бы жизнью!

– Значит, не пренебрежение с вашей стороны так оскорбило ее? Вы любите ее, я вижу это в каждой черте вашего лица. Что же мешает вам исполнить ее и ваши собственные желания, сделать ее вашей женой? Разве вы, – я не решаюсь произнести этого, – разве вы не свободны, связаны словом, долгом с другой?

Ферранте утвердительно наклонил голову.

– Да, государь.

– Возможно ли? – воскликнул Лоренцо. – И в то время как вас, может быть, страстно ждет жена или невеста, вы соблазняете знатную девушку, чтобы здесь, как и там, быть изменником?

– Выслушайте меня прежде, чем судить, – решительно произнес Ферранте. – Делом злого рока может быть иногда то, что мы склонны назвать виной. И если судьба, против нашей воли, опутает нас крепко оковами, у кого из нас хватит силы устоять перед искушением сбросить их или забыть на миг их мучительную тяжесть?.. Кто не попробует личными силами взять свое счастье, по собственному выбору отдать сердце той, в ком воплотились наш идеал и наши мечты?.. Может быть, ваше высочество, вам непонятны мои чувства, может быть, ваш выбор сошелся с тайным желанием вашего сердца. Счастливый человек не всегда способен представить себе, сколько таится горечи, злобы, неосуществимых желаний в душе менее счастливого, как богатый не в состоянии понять несчастия встретившегося на его дороге нищего. Но мы должны быть благодарны и за то, если нас не осуждают за наше прегрешение, если такой зрелый, несмотря на юность, ум, как ваш, дарит нам частицу сожаления, отданного уже другим, более достойным.

Лицо юного Медичи омрачилось; он отвернулся. Подозревает ли Ферранте, что его судьба имеет некоторое сходство с судьбой самого Лоренцо? В мыслях у Лоренцо рядом с образом жены постоянно встает другой, более дорогой, бывший его счастьем, а теперь грозящий сделаться его мучением. Ведь приходится день и ночь бороться, призывая в помощь свою гордость, чтобы остаться достойным имени Медичи, не изменить данному слову.

Медичи прошелся взад и вперед по комнате. Вернувшись на свое место, он быстро отодвинул свечи, точно боялся показать неаполитанцу выражение своего лица.

– Вы ошибаетесь, Саграмора, – произнес он с усилием, – думая, что я вас не понимаю. Но если мы, наперекор навязанному нам судьбой выбору, будем стремиться к тому, что нам кажется лучше, что дает нам больше счастья, то мы изменим своему долгу. Нет, даже больше! Мы совершим то, что недостойно нас самих и той, которая должна быть поддержкой и утешением в суровых испытаниях нашей жизни.

– Государь, я согласен, что сознание исполнения своего долга может быть утешением, но долг, который мы берем на себя, должен быть добровольным решением, а не навязанным подлым обманом. Более того, исполнение этого долга должно стать делом обеих сторон.

– Вы правы, мы находимся дальше от опасности изменить долгу, если вынуждены уважать там, где не можем любить и где видим верность, самопожертвование и искреннюю привязанность. Если я верно вас понял, то ваш выбор был самый несчастный, и не одно нерасположение отдалило вас от жены. Теперь, видя, как я умею ценить ваше доверие, не сообщите ли вы мне подробности?

– Охотно, государь, так как моя история коротка и проста.

Лоренцо жестом предложил ему занять кресло напротив стола, а граф, быстро усевшись, начал:

– Вашему высочеству, может быть, известно, что я принадлежу к древнему неаполитанскому роду. Мои предки снискали славу на военной службе, когда стояли под знаменами у правящих фамилий, и до недавних пор находились в большом почете у короля и его сына, герцога Калабрийского. Давнишняя дружба связывала наш дом с близкими ко двору Цинелли, на единственной дочери которых я три года как женат. Мы были с детства предназначены друг другу, и, хотя воспитывавшаяся в монастыре Бьянка редко виделась со мной, я без сопротивления подчинялся воле родителей. Ничто не изменилось в наших отношениях, оставшихся холодными, когда моя невеста возвратилась из монастыря домой и была представлена ко двору. Там, благодаря поразительной красоте, она сразу заняла выдающееся место среди самых прославленных красавиц. Я начал гордиться своей невестой, и это, естественно, подогрело мое чувство к ней. Меня поражало, с какой холодностью принимала Бьянка мои попытки к сближению, но я не придавал этому значения, предполагая, что, может быть, она просто скромна и это исчезнет, когда мы поженимся. Время нашей свадьбы приближалось, а мы по-прежнему холодно, точно чужие, относились друг к другу. Я даже не понимал, люблю невесту или нет: я был нетерпелив и томим страстью, когда Бьянки не было рядом, но в ее присутствии чувствовал, что меня отталкивает и разочаровывает ее странное поведение. За два дня до свадьбы в доме родителей Бьянки начались приготовления, а она попросила меня отложить мои посещения до дня свадьбы. Я обещал, хоть и обиделся из-за того, что она никогда не рада меня видеть. Между тем прибыл заказанный мной свадебный подарок, и, в нетерпении увидеть радость Бьянки, я решил нарушить слово и вечером обрадовать ее подношением. Чтобы вернее достигнуть цели, я выбрал дорогу через сад, куда выходила одна из дверей покоев Бьянки; сумерки благоприятствовали исполнению моего плана. Никто из прислуги не встретился мне, и, никем не замеченный, я дошел до двери, ведущей в комнаты моей невесты. Здесь меня увидела служанка, сидевшая в прихожей. Ее испуг, ее невольное движение заградить мне дорогу должны были бы наполнить меня негодованием, если бы таковому было место в моей душе. Я все еще не понимал, что окажусь крайне нежелательным гостем. Я кратко объяснил служанке цель своего прихода, но она не отступала от двери, перед которой стояла. «Вы не можете видеть донну Бьянку, – уверяла она, – госпожа нездорова». Замешательство служанки наконец подсказало мне, что она лгала. Я оттолкнул ее от двери и, миновав первую комнату, очутился в соседней. Умеренный свет люстры, спускавшейся с потолка, осветил мне девушку, которая скоро должна была стать моей женой. Она сидела на скамье у стены в объятиях другого. Я не знаю, что произошло дальше, что я делал, говорил. Помню только, как Бьянка бросилась ко мне, хватая меня за руки, чтобы защитить человека, которого я готов был пронзить кинжалом. И тут меня вмиг отрезвили ее слова: «Назад, Ферранте! Тот, кого ты хочешь убить, твой будущий король и повелитель». Это была правда: возлюбленный моей невесты был Альфонсо, герцог Калабрийский.

Граф замолчал при воспоминании о пережитом позоре, руки его сжались в кулаки. Лоренцо с недоумением посмотрел на него.

– Как же возможно, что после такого открытия вы женились на этой девушке? – спросил он.

– Я не хотел этого делать, – с горечью ответил Саграмора, – но обстоятельства были сильнее меня. Как дворянин я не мог поднять руку на сына короля, даже если бы в ту минуту мне было безразлично, что будет со мной дальше. Вы сами понимаете, что для всякого благородного человека это немыслимо. Поэтому я бросил к ногам Бьянки полученное от нее при помолвке кольцо и пошел к родителям невесты требовать ответа за обман. Было ли им известно раньше об интрижке дочери, нет ли, но они умоляли меня не разглашать позора Бьянки и не расстраивать свадьбы. Мой решительный отказ вызвал со стороны родителей Бьянки поступок, которого я никак не ожидал. Мне было неизвестно, что мой отец взял в долг крупную сумму у друга своего детства, заложив наши родовые имения, и что приданое Бьянки должно стать выкупом за них, поэтому, несмотря на видимое нерасположение ко мне Бьянки, наши родители решили соединить нас. Угрозы испуганного за свою честь отца невесты заставили меня задуматься и вынудили дать обещание подумать до следующего дня. Но в то время, как я мучился от внутренней душевной борьбы и размышлял, нельзя ли без страшной жертвы спасти родителей, братьев и сестер от нищеты и горя, мой обидчик, принц Альфонсо, не бездействовал. В тот же день я получил приказ от короля жениться на Бьянке Цинелли или со всей своей семьей удалиться в изгнание.

Двадцать четыре часа спустя я был мужем бесчестной женщины, а имение моих родителей, наследство моих братьев и сестер, было спасено.

Ферранте опять замолчал. Лоренцо Медичи жестом велел ему приблизиться, встал и пожал его руку.

– Жертва, принесенная вами по причине сыновней любви, гнетет вас, – серьезно сказал Медичи. – Это бремя слишком тяжело, чтобы Господь захотел лишить вас навсегда земного счастья. И чтобы забыть о злосчастных семейных узах, вы покинули родину и поступили ко мне на службу?

– Да, государь. Я не в силах был выносить дольше пытку, заключавшуюся для меня в этом браке. Я покинул Неаполь и уехал в чужие края, где меня никто не знал. Из своего состояния или, вернее, богатства Бьянки я не мог решиться взять ничего. Деньги, доставшиеся на мою долю, жгли мне руки, так как это было золото, за которое я продал себя. Я попросил у отца несколько драгоценностей, принадлежавших нашему роду, и на вырученные за них деньги существовал, пока у вас не нашлось для меня службы. Сюда, во Флоренцию, я попал проездом, так как намеревался поступить в войска Галеаццо Сфорцы. Вы знаете, государь, что задержало меня здесь. Это глаза прелестной девушки, прекрасные мечты которой я разрушил сегодня. Продолжаете вы осуждать меня за то, что я вовремя не бежал, прежде чем причинил столько горя дорогому существу?

– Я должен бы, Саграмора, но не могу, так как понимаю ваши чувства лучше, чем вы предполагаете. Но если я и снимаю с вас вину, которая только отчасти ваша, то я должен спросить вас: как вы думаете поступить относительно Валерии Пацци? Между вами, очевидно, было объяснение?

– Я признался ей, что женат, не смея раскрыть перед ее чистой душой всех грязных подробностей. С первого мгновения, как я увидел Валерию в храме, молящейся неподалеку от меня, я почувствовал, что она моя. Мне казалось, будто на какой-нибудь далекой планете мы знали, любили друг друга, будто судьба дала нашим душам земную оболочку, чтобы мы нашли друг друга среди тысяч созданий. И если мне не останется никакой надежды, если Валерия отвернется от меня, я не перестану верить, что Господь не откажет нам в союзе, которого мы оба ожидаем как высшего блаженства.

– А вы думаете, что Якопо Пацци, если узнает то, что я услышал сегодня, простит вас и сохранит для вас дочь, пока счастливые обстоятельства не избавят вас от прежних уз? Да и вообще, желаете ли вы, чтобы отец Валерии узнал историю вашей женитьбы?

– Я оставляю это, государь, на ваше усмотрение. Я знаю, что в глазах синьора Пацци сказанное вам не оправдает меня, скорее даже станет поводом для сурового упрека: зачем я так долго скрывал это?

Лоренцо подумал несколько мгновений.

– Если Валерия не хочет, чтобы ее отец узнал о случившемся, то, я думаю, благоразумнее пока умолчать об этом, – сказал он наконец. – Будьте уверены в моем расположении, в моей защите, даже если Якопо решительнее выскажет свое недовольство. Может быть, нам удастся найти средство освободить вас от несчастия, в которое вас вовлекло роковое стечение обстоятельств.

Ферранте поцеловал руку государя.

– Значит, вы хотите оставить меня, мой добрый юный повелитель? Значит, пока что вы не гоните меня от своего лица, от вашего двора?

– Нет, Саграмора, пока нет, – с улыбкой ответил Лоренцо, – так как я полюбил и оценил вас за то короткое время, которое вы служите у меня. Но, чтобы избавить вас от гнева Пацци, я пошлю вас по поручению отца с посольством к графу Монтефельтро, где вы некоторое время можете заведовать нашими делами. И для Валерии лучше, если вы на несколько месяцев покинете Флоренцию, чтобы она могла успокоиться, и ваше присутствие не причиняло бы ей боли и стыда.