Вилла Кареджи, бывшая любимой резиденцией Козимо Медичи, находилась в нескольких милях от Флоренции, в живописной местности под названием Учелатойо, на склоне одного из холмов, откуда открывался чудный вид на долину Арно и город. Одаренные художественным вкусом, владельцы виллы неустанно украшали ее и расширяли окружавшие ее сады. Эта резиденция Медичи была избрана местом последнего празднества, которым заканчивались свадебные торжества.

Число гостей на этот раз ограничивалось только семьями и друзьями, состоявшими в близких отношениях с Медичи. Пьетро, часто вынужденный из-за подагры не покидать своей комнаты, устал от шумной жизни и мечтал о покое. Он предполагал остаться на некоторое время в деревне, тогда как Лоренцо, уполномоченный заступить на его место, должен был вернуться во Флоренцию.

По дороге, ведущей через древние ворота Фаэнцы[20] к вилле, утром назначенного дня заметно было большое оживление. Многие из приглашенных отправлялись верхом. Только самые привередливые дамы сидели в носилках, окруженных кавалерами. Валерия ехала рядом с отцом, который, как и все семейство Пацци, не мог отсутствовать в этот день. Остальные родственники ехали в некотором отдалении, и Валерия старалась увеличить расстояние между собой и ними, пока отец не заметил ее стараний.

– Ты хочешь уехать вперед от дяди Пьетро, от Гульельмо и остальных, Валерия, – сказал он, улыбаясь. – Что у тебя на сердце? Что-то, что ты, по-видимому, хочешь скрыть от них? Скажи, дитя мое, прежде чем нас догонят те, кому не следует слышать.

Валерия покраснела под проницательным взглядом отца. О, если бы она могла найти подходящие слова, чтобы склонить его на свою сторону! Она ближе подъехала к родителю.

– Вы знаете, отец, как я люблю и уважаю вас, – нерешительно и смущенно начала она.

– Конечно, знаю, глупенькая, – весело ответил он. – Это все, что ты с такой торжественностью готовилась сказать мне?

– Нет, милый отец, не все, – продолжала она, собираясь с духом, – я хотела… я думала…

– Да что же, наконец, Валерия? Должно быть, ты что-нибудь очень страшное хочешь сообщить или просить. А судя по твоим пылающим щекам и опущенным глазам, я заключаю, что ты кончишь признанием, что любишь кого-то еще больше, чем меня.

Валерия взяла руку отца и поцеловала ее.

– Не сердитесь, милый и дорогой отец, – с чувством произнесла она. – Я думаю, что это может быть, если вы скажете, что мой избранник вам нравится, и позволите мне любить его, как, мне кажется, он любит меня.

Якопо Пацци невольно сделался серьезнее.

– О ком же ты говоришь, Валерия? В последние месяцы многие молодые рыцари и дворяне добивались твоего расположения, и мне уже сделали несколько визитов, прося твоей руки. Но я не спешу отдать тебя, мою единственную дочь, если ты сама не имеешь желания покинуть меня. Разве Федерико Скандиано удалось-таки покорить твое сердце? Маркиза Скандиано говорила мне как-то, что ты не сочувствовала ее плану, но я давно не спрашивал ее, как у него идут дела.

– Нет, не Федерико, – ответила Валерия, – другой, которого вы часто отличали вашим расположением и который…

Валерия опять замолчала. Ничего нет труднее для влюбленной девушки, как в решительный момент произнести имя любимого человека.

– Надо помочь тебе, глупенькой девочке, – сказал отец, напрасно прождав продолжения речи. – Если я не ошибаюсь и правильно понял намек, сделанный мне Гульельмо относительно поведения синьора Ферранте, то этот неаполитанский рыцарь нравится тебе больше всех. Отвечай правду, дитя мое: он ли?

– Да, он, – сказала Валерия. – Я люблю его, горячо люблю, даже если вызову этим ваш гнев.

– О чем же тут плакать, дитя мое? – ласково возразил Якопо. – Неужели ты думаешь, я буду бранить тебя за то, что ты потеряла твое глупое сердечко? То же, что с тобой, случается со всеми, когда мы молоды и беззаботны…

– Так вы не будете сердиться, не оскорбите его отказом, если он придет к вам просить моей руки? – спросила Валерия с просветлевшим лицом.

Якопо задумчиво покачал головой.

– Я предпочел бы тебе в мужья соотечественника. Но об этом иностранце я не знаю ничего дурного: он человек образованный и с большими знаниями. Когда Гульельмо сказал мне, что неаполитанец заглядывается на тебя, я осторожно собрал кое-какие сведения и мне рассказали много хорошего.

– Но он, говорят, беден, отец, – тихо заметила Валерия, – и я боюсь, что это мешает ему просить у вас моей руки.

– Ты так уверена, что он любит тебя? – шутя спросил отец. – Не фантазия ли это моей самоуверенной девочки?

– Нет, о нет, третьего дня на празднике он признался мне в этом, также как и в том, что не смеет просить моей руки. Что другое, как не бедность, может останавливать его? Ему стыдно будет признаться вам. Он ведь не знает, как вы отнесетесь к бедному жениху.

– Если его не останавливает ничто другое, Валерия, то он никогда не услышит упрека, которого боится, – ответил старик. – Милость Господня дала мне, кроме унаследованного состояния, новые владения, и этого хватит на двоих. Если тебе суждено быть женой иностранца и он достоин владеть тобой, то пусть он приходит, и мы обстоятельно поговорим о том, что мне так сбивчиво и смутно рассказала моя сумасшедшая девочка.

Валерия громко вскрикнула от радости и готова была, сидя на лошади, обнять доброго отца, так скоро давшего свое согласие. Но в это время их догнали родственники, и Валерия была вынуждена отвечать на вопросы, с замиранием сердца ожидая минуты, когда явится возможность передать Ферранте всю историю своего разговора с отцом.

* * *

Остававшееся небольшое расстояние до виллы Якопо Пацци проехал рядом со своим племянником Джованни. Гирлянды из цветов и разноцветные флаги придавали вилле праздничный вид; внутри дома было разложено множество драгоценностей, произведений искусства и серебряных сосудов. Во время свадебного торжества во Флоренции Медичи поостереглись выставлять напоказ чрезмерную роскошь, чтобы не возбуждать недовольства или зависти народа и граждан, но в тесном кругу друзей эта предосторожность была излишней и любовь представителей республики к великолепию могла выказываться беспрепятственно.

– Можно подумать, что находишься в ризнице святейшего папы, – обратился Якопо к Джованни, проходя с ним по комнатам. – Взгляни на эти сокровища: сколько золота и драгоценных камней! Право, с нашими друзьями Медичи никто из нас не может соперничать.

Джованни взглянул вскользь на указанные предметы, но не высказал, подобно дяде, ни одного слова удивления.

– По-видимому, роду Медичи должно доставаться все, что может возвысить их силу и власть, – сухо произнес он. – Поэтому им безразлично, когда другие теряют свое состояние.

– Что хочешь ты этим сказать, Джованни? Я помню, что ты ведешь процесс из-за наследства, которое должно достаться твоей жене от ее покойных родителей, но ты мне говорил недавно, что дело еще не решено.

– Теперь оно решено, дядя, – ответил молодой человек. – Приговор судьи отдал наследство жены в боковую линию.

– Я поражен, Джованни, – воскликнул Якопо, – неужели ты не обратился к Пьетро Медичи для подтверждения твоего права?

– Я обращался к Лоренцо, так как Пьетро не хотел вмешиваться в это дело, но и Лоренцо ответил мне, что бессилен изменить решение судьи, и таким образом я вынужден отказаться от справедливого иска.

– Я не могу понять, как Пьетро и его сын, который состоит к тому же в свойстве[21] с тобой через твоего брата, не защитили тебя. Я тоже думаю в скором времени прибегнуть к их помощи, чтобы добиться уменьшения податей, которые с некоторых пор повысились и давят меня. У меня дочь – невеста. Я каждый день могу ожидать, что придется дать ей приданое, достойное девушки из нашего рода и соответствующее нашему состоянию. Мне будет тяжело исполнить это, если мы будем вынуждены постоянно нести новые расходы.

– Не рассчитывайте на помощь Медичи, – с горечью заметил Джованни. – Какое им дело до затруднений в других семьях, когда сами они достигли того, к чему в душе так давно стремились?

– Власть их велика сравнительно со всеми нами, – задумчиво сказал Якопо, – но до нынешнего дня я никогда не думал об этом с раздражением. Если бы нашему роду светила такая звезда, как им, то, может быть, мой отец Андреа умер бы на том месте, которое у него отобрал Козимо.

– Медичи слишком высоко вознеслись, и им трудно будет удержаться на этой высоте, – заметил Джованни. – Против них, как и против других, поднимется рука, которая свергнет их оттуда.

Дядя покачал головой.

– Ты далеко заходишь в своем раздражении, – сказал он. – Ты достаточно богат, чтобы перенести эту потерю, так же как и я. Питать ненависть и злобу из-за богатства и почестей способны только низкие сердца. Мы тоже имеем право гордиться своим именем, которое произносится не иначе как с уважением, и которое в далеком будущем, – если не оставит нас милость Господня, – станет поводом для славных воспоминаний.

Спокойные слова дяди произвели должное впечатление. Джованни пересилил злобу, закипевшую в его душе от несправедливости, и начал весело болтать с друзьями и родными. Но в сердце его осталась желчь, а также семя глубокой ненависти, которое должно было вырасти в свое время и дать смертельные плоды для Джованни и всего рода Пацци.

Но в тот день между членами обоих родов еще царило, по-видимому, полное согласие. Обнявшись, стояли неразлучные Джулиано и Франческо, горячо обсуждая, какими развлечениями занять гостей. Лоренцо, с немного более веселым лицом, чем в прежние дни, вел молодую жену навстречу маркизе Скандиано, чуть запоздавшей. Лукреция Медичи весело шутила с дочерьми и их мужьями. Картина полного семейного счастья представлялась глазам зрителя.

– Мы уже отчаивались вас увидеть, донна Джианина, – обратился Лоренцо к маркизе, любезно здоровавшейся с Клариссой. – Я не хочу думать, что вы были нездоровы, хотя сегодня вы бледнее обыкновенного.

– Несмотря на все мое желание посетить вашу супругу, я едва не лишила себя этого удовольствия. Я полагаю, что не должна так часто покидать мужа из-за шумных удовольствий, и хотела провести целый день с Ипполито.

– Но он не допустил этого? – с улыбкой произнес Лоренцо. – Хорошо, что он так поступил, ведь иначе навлек бы на себя всеобщий гнев.

– Нет, он настоял, чтобы я приняла ваше приглашение, и сказал даже, что день полного одиночества очень полезен для его занятий.

– Он поступил так ради вас, – заметила Кларисса. – Как это мило и любезно с его стороны! Как он вас любит!

Джианина немилосердно щипала букет чудесных цветов, который ей поднес Лоренцо при входе. Действительно ли из любви настаивал ее муж, чтобы она уехала с его братом? Муж не подозревал, как страдала она от его доверия. Временами Джианина преисполнялась благоговением к Ипполито, который так высоко поставил ее, что ему и в голову не приходило, что жену могут соблазнить. А вслед за тем в ней вспыхивала злоба, потому что это безграничное доверие было похоже на равнодушие.

Живя в царстве бесстрастной науки, Ипполито забыл, что сердце его красивой жены еще тревожно бьется и жаждет жизни. Уважение к мужу, которое Джианина принимала за глубокую любовь, защищало ее от увлечения горячими поклонниками ее красоты. Пока не возвратился Федерико из-за границы, молодая женщина не ощущала всей пустоты своей жизни. Только увидев яркий свет, мы можем разглядеть мрак, в котором проходят наши дни, и тогда мы испуганно спрашиваем себя, как могли это выносить.

О, любить кого-нибудь так, чтобы он принадлежал ей, ей одной, – мечтала часто Джианина, – и чувствовать, что она занимает в мире место, которое не может занять никто другой! Но место, занимаемое ею в жизни мужа, было так мало, так ничтожно; все более узким становился этот круг, в котором она не находила себе места. Часто Джианина старалась убедить себя, что чувства Ипполито не изменились по отношению к ней, но она была только любимым украшением его дома, а не необходимостью для его существования, не условием его счастья. И Господь не дал ей ребенка, невинный взгляд которого указал бы ей выход из бездны, где она внезапно очутилась. Куда она ни взглянет, ей светят другие глаза с благоговейно-страстным выражением, говорящим ей о том, чего она никогда не знала, – о безумном, невыразимом счастье!

* * *

Джулиано Медичи и Франческо Пацци, по обыкновению, с шумом приблизились к маркизе.

– Где Федерико, донна Джианина? – воскликнули они. – Отчего он не идет, как обещал нам? Мы хотели играть с ним в мяч на лугу; он мастер в этом деле.

Джианина посмотрела по сторонам; Федерико, поздоровавшись с хозяевами, исчез из залы. По дороге на виллу он тоже казался серьезнее и тише обыкновенного.

– Федерико сейчас был здесь, – ответила она, – может быть, он отправился к синьору Якопо Пацци, которому не засвидетельствовал еще своего почтения.

– Мы разыщем его, – объявили друзья в один голос и бросились бегом искать молодого Скандиано. С торжеством привели они с собой найденного Федерико, удалившегося в дом к пожилым мужчинам.

– Ты не уйдешь от нас, – воскликнул Джулиано, схватив под руку Федерико. – Ты думаешь, что если ты на несколько лет старше, то тебе нет дела до нас? А между тем ты обещал научить нас новой игре, которая в моде при Сен-Жерменском дворе[22]. Как только мы научимся, мы позовем смотреть Клариссу, Валерию и остальных, но сначала ты должен показать нам.

Федерико улыбнулся.

– Успокойся, милый Джулиано, – пошутил он, – я еще не так стар и не так горд, чтобы забывать товарищей детства, которые могут померяться со мной в фехтовании, – так они выросли и сделались искусны за это время. Теперь слушай: я бросаю мяч вверх, ты должен вернуть его мне лаптой, и чем выше ты его бросишь, тем больше у тебя ловкости.

Лапту изображал деревянный молоток, при употреблении которого необходим был не только верный глаз для удара летящего мяча, но и большая сила. Эта игра была любимой забавой молодых флорентийцев и, завезенная из Франции, скоро укоренилась, так как давала юношам возможность выказывать гибкость и ловкость.

Джулиано и Франческо оказались очень способными учениками, хотя мяч нередко ускользал от них. Стараясь вовремя подхватить его, Джулиано нагнулся раз так быстро, что с руки его соскользнул золотой браслет.

– Ты разве уже жених, что носишь браслеты? – поддразнил недалеко стоявший от него Федерико. – Откуда получил ты такое украшение?

Джулиано опять надел браслет и с гордостью взглянул на Франческо Пацци.

– Браслет у меня не от невесты, – сказал он. – Я поменялся им с Франческо, который носит такой же, в знак того, что мы останемся верны друг другу, пока смерть не разлучит нас. Не так ли, друг мой?

Франческо пожал поданную ему руку.

– Да, Федерико. Джулиано и я поклялись сохранить дружбу, что бы с нами ни случилось, в нужде и в опасности, в горе и в искушении не покидать друг друга, жертвовать тем, что дорого и мило, для счастья другого.

– Вы слишком много обещали, мои пылкие друзья, – заметил Федерико. – Вам, вероятно, еще не представлялось возможности испытать, насколько серьезны ваши обещания.

– О, я желал бы, чтобы она явилась, и чем скорее, тем лучше, – воскликнул Франческо, сверкая глазами. – Я хотел бы, чтобы другу грозила смерть, и я мог бы спасти его. Я хотел бы, чтобы он впал в бедность, и я бы избавил его… Я хотел бы какой-нибудь большой жертвой доказать Джулиано, как горячо я люблю его.

– В таком случае я желаю, чтобы тебе представилась эта возможность, – сказал Федерико. – Приятно сознавать, что можно верить в истинную дружбу. Держите ее крепче, мои юные товарищи: тот никогда не бывает одинок, кому Бог послал в жизни верного друга.

Юноши все еще стояли рука об руку; они чувствовали справедливость его слов, и одобрение их дружбы как будто возвысило ее. Но беззаботное веселье молодости вновь закипело в них и они поспешили на место продолжать игру.

Если бы кто-нибудь осмелился сказать им в эту минуту, что через немного лет та самая рука, которая клялась в верности, поднимется с оружием против друга, они осмеяли бы его и назвали бы безумцем.

* * *

В зале нижнего этажа, двери которой были открыты в пестреющий цветами сад, собралось множество гостей вокруг Пьетро и Лоренцо, любившего, несмотря на свою молодость, общество умудренных летами мужчин, в чей разговор он часто вставлял меткое слово.

Среди почетных гостей выделялось красивое, выразительное лицо Марсилио Фичино, пользовавшегося когда-то покровительством Козимо Медичи. Теперь же он читал лекции по риторике и политике в университете Флоренции. Лоренцо был долгое время там студентом, так же как теперь им являлся еще молодой поэт Анджело Полициано, прославившийся впоследствии продолжением начатого Карло Марсуппини перевода «Илиады». Напротив него, рядом с Якопо Пацци, сидел Луиджи Пульчи, сразу сделавшийся знаменитостью после издания первых песней своего лучшего произведения «Моргант»[23]. Монах Джулиано Лавачини, родом из Сиены, с большим пониманием и неутомимым прилежанием занимавшийся пополнением знаменитой библиотеки Медичи, находился тут же. К нему подошел в эту минуту Лоренцо поговорить о новых приобретениях для библиотеки, в чем ему помогал самый крупный из флорентийских книгопродавцев, Веспазиано да Бистиччи.

– Вы должны помочь мне, синьор Веспазиано, – обратился Лоренцо к последнему. – Мой ревностный библиограф, Христофоро Ландино, много лет трудящийся для нашей библиотеки, не соглашается со мной, когда я говорю, что надо дать в ней место и тем стихотворениям, которые написаны простым народным языком. А отец Джулиано расходится со мной во мнении – он ценит только то, что понятно небольшому кругу высокообразованных людей, и презирает все, что, возникнув в народе, может быть доступно простому читателю.

– Не поймите меня ложно, мой светлейший друг, – поспешно ответил отец Джулиано, – было бы глупо презирать язык, который ежедневно употребляешь, и хвалить только то, что большинству людей непонятно. Но я нахожу, что не стоит тратить столько труда и средств на воспроизведение книг, которые так же скоро забудутся, как быстро они возникли, и которые, не имея достоинств, не могут содействовать образованию или возвышению наших сограждан.

– Не имеют достоинств, высокочтимый отец? – с укоризной повторил Лоренцо. – Убеждены ли вы в том, что говорите? Неужели не имеет достоинств то, что составляет достояние целого народа и к чему прибегаем мы, когда истинное чувство воодушевляет нас? То, что мы в младенчестве лепечем матери и в священную минуту шепчем возлюбленной, не имеет иной формы, кроме той, которую употребляет простолюдин. И этот-то язык вы считаете недостойным занять место в собрании, которое перейдет к следующим поколениям, станет свидетельством того, как говорили и думали в наши дни. Что же называете вы достоинством в этом смысле, отец Джулиано? Если мы хотим показать достоинство нашего языка, то прежде всего надо проверять, может ли он легко выразить каждую нашу мысль, каждое чувство.

– Я могу, синьор Лоренцо, только подтвердить, – заметил Веспазиано Бистиччи, – что язык нашего народа находится в младенческом состоянии, в первой стадии своего развития. Но и он достигнет со временем расцвета, и несомненно появится множество прекрасных сочинений в этой области, которая послужит к украшению нашей литературы. Дай Бог, чтобы Флорентийское государство под управлением славного рода, которому мы все стольким обязаны, все больше и больше служило достойным подражания образцом для всех образованных стран мира.

Умное лицо юного Медичи просияло при этих словах.

– Дай, Боже, чтобы осуществились ваши слова, достойный друг, – серьезно произнес он. – Я надеюсь достигнуть этой высокой цели, если в моих будущих делах мне не откажут в помощи честные и способные на жертвы граждане, сочувствующие величию и славе нашего государства. А пока, отец Джулиано, не откладывая, передайте вашим писцам, чтобы они не пренебрегали нашим языком и включили бы несколько произведений в состав нашей библиотеки.

Ученый монах улыбнулся.

– Ваше приказание будет исполнено, – ответил он. – Более десяти лет сорок пять писцов трудятся над умножением произведений, хранящихся в Лауренциане[24]. Я распоряжусь, чтобы один или двое из этих трудяг занялись перепиской некоторых сочинений, написанных народным языком. Укажите только, какие вы предпочитаете.

– Я выберу, – ответил Лоренцо. – А если вы все еще сомневаетесь и скупитесь на писцов, то опыт докажет вам. Вспомните, каким языком говорили наши великие поэты, Данте и Петрарка.

Лавачини одобрительно кивнул.

– Данте был гений, совершенство, тогда как все остальные только посредственности, – сказал он.

– Поставьте наравне с ним Петрарку, – с жаром продолжал Лоренцо. – Его поэзия полна прелести, глубины, нежности и живости, и с ним не могут сравниться ни Овидий, ни Тибулл, ни Катулл, ни Проперций[25]. И не забудьте третьего в этом созвездии, показавшего нам в прозе не признаваемые вами достоинства народного языка.

– Вы подразумеваете Боккаччо, – заметил Веспазиано, – в нем изобретательность соперничает с красноречием и многосторонностью.

– Да, его, – ответил Лоренцо. – Читая «Декамерон» с его разнообразным содержанием, с описанием всевозможных положений, проистекающих от любви, ненависти, страха и надежды, с характеристикой самых противоположных типов, выражением всех страстей, приходишь к заключению, что никакой другой язык не выразит всего так, как этот. Может быть, до сих пор не было поэтов, которые умели бы легко владеть им.

– Что такие поэты были, доказывает ваш пример, – сказал Веспазиано. – Ваши прелестные сонеты написаны решительно тем же языком.

Лоренцо слегка покраснел.

– О моих жалких стихотворениях не стоит и упоминать там, где идет речь о звездах нашей страны. Они произведения досуга и едва ли переживут автора. Но теперь довольно: мой отец делает знак идти к столу. Мы можем там продолжать нашу беседу.