Три ночи и четыре дня, проведенные на Кедровой яме, – три капли воды в Казыре. Уплыли, протекли, пролетели. Для меня это мало. Была бы возможность, жил бы тут все лето. Настолько здесь все живо и одухотворенно, будто сама тайга высосала из нас всю отрицательную энергию и вдохнула в сознание, души и сердца первозданную чистоту своих живительных соков.
Нам надо уезжать. В далеком городе ждут дела и заботы. Ехать не хочется. Я привык к этим могучим, гигантским кедрам вокруг зимовья. Сроднился с шумом реки. Дал отдых глазам, насмотрелся на огонь костра – хватит до будущего лета. Полосатый бурундук за время нашего общения привык к нам, крутится рядом с подножками моей коляски. Еще бы дня три, и он, вероятно, брал бы у меня подачку с ладони.
Запрокинув назад голову, смотрю в небо. Мохнатые шапки кедров, как паруса таежных кораблей, медленно плывут по рваным волнам облаков небесного океана. Воображаемое представление не что иное, как обман зрения. Это гонимые ветром облака бегут по бесконечному пространству от горизонта к горизонту, а кедры стоят на земле. Однако от этого восприятия мир грез не становится реальным. Кедры плывут, качаются, а вместе с ними плыву и я. Мне не хочется опускать голову и возвращаться к действительности. Я желаю, чтобы могучий корабль под названием Земля под парусами вечнозеленых темнохвойных деревьев нес меня дальше, в бесконечные просторы Вселенной, в свой сказочный и одновременно правдоподобный мир грез и иллюзий. Чтобы я мог наслаждаться виденным как можно дольше. Потому что в городе такого не увидишь.
Вокруг меня топают тяжелые ноги. Мои друзья собираются в обратную дорогу. Сегодня к вечеру надо успеть добраться домой, в город. Завтра Анатолию Николаевичу и Саше с утра на работу. Сейчас около одиннадцати часов утра. В оставшееся время дня нам надо успеть доплыть до Нижней Тридцатки, доехать на машинах до Черемшанки, а потом продвигаться дальше, до Минусинска. В общем-то, наш расчет себя оправдывает. Если не подведет техника.
Как всегда, сборами командует Адмирал. В первую очередь мои спутники выносят на улицу из избушки и бани все наши вещи. Потом отсортируют их по мере потребности, и они будут перенесены в лодку, уложены там под строгим контролем капитана «субмарины». И лишь после этого, «согласно купленным билетам», погрузятся пассажиры, то есть мы.
Готовая к отплытию лодка с навешенным мотором сегодня стоит намного дальше от зимовья, чем это было три дня назад. За это время вода в реке села почти на метр. Курья, куда мы заходили, обмелела, на лодке не пройти. Пришлось наш «дебаркадер» оставить на берегу Казыра. А это – лишние сто метров пути для Саши, которому придется тащить меня на своем горбу.
Когда из избушки вынесли все, что мы приплавили сюда, Адмирал распорядился, чтобы все это перенесли на берег. Младший комсостав – Генерал и Саша – послушно переносят спальники, куртки, мешочки, бочонки с остатками продуктов, пластиковые бутылки с какой-то жидкостью – то ли с маслом, то ли с рыбьим жиром. Затем на всю тайгу гремит посуда: котелки, чайники, чашки, кружки, ложки. За ними переносятся вспомогательные орудия производства: японская бензиновая пила, топоры, садки, удочки, какие-то снасти для рыбалки. Прожив здесь в спокойном состоянии три дня, я и представить себе не мог, сколько у нас разного барахла. Оказалось, что постепенно из лодки мы все перетащили к избушке. Теперь же моим спутникам предстояло все это перенести назад.
Быстрее всех, конечно, бегал Саша: туда-сюда! На берег и обратно. За пятнадцать минут, как мне показалось, он вернулся раз семь или восемь. Виктор Николаевич сделал три ходки. Ему простительно, у нас с ним на двоих одна нога. Наконец-то куча с вещами была перенесена к месту погрузки. Я остался один на коляске у избушки. Мне на своем «мерине» к берегу не проехать, слишком узкая тропинка и на пути лежат две поваленные ветром пихты. Учитывая эту ситуацию, перед тем как скрыться с моих глаз, Генерал с котелком и топором в руках остановился на границе леса, с серьезным лицом посмотрел на меня и произнес фразу, впоследствии ставшую крылатой в нашем кругу:
– Володя, спички оставить?!
– И веревку!.. – подыгрывая ему, дополнил я.
Его шутка удалась на славу! Мы посмеялись. Он ушел на берег. Я остался один на коляске рядом с избушкой и серыми мыслями. Да, действительно, веревка тут как раз придется кстати. В моем состоянии здесь, в тайге, без надлежащих приспособлений для передвижения человек с ограниченными возможностями долго не протянет. Первое и главное, без чего я не смогу обойтись в ближайшие и последующие часы, – это вода и дрова. Не будет живительной влаги и костра – все, амба! Без еды можно протянуть долго. На ночлег можно заползти в избушку или баню. Но до речки не добраться, как и не вернуться назад: круто и далеко. А когда не будет дров, ночи покажутся долгими. На коляске по округе не проедешь: вязнет, тонет в рыхлой земле и переворачивается на кочках. Этот этап пройденный, пробовал проехать по тропинке, да завалился набок. Нет уж! Инвалидам в тайге без посторонней помощи не место!
Сборы на берегу были долгими. Пунктуальный Адмирал с любовью, аккуратно и долго укладывал вещи в лодку: всему свое место. Я уже начал беспокоиться, может, и правда хотят оставить меня здесь одного?!
Нет! Вернулись все. Первым Саша прибежал, шустрый, как марал во время гона. Не умеет он ходить как будто спокойными шагами, но всегда пятки мелькают. На ходу издалека смеется:
– Ну что, без нас медведица не подкатывала?!
За ним Адмирал важно шагает:
– Эх, забыли тебе топор и котелок оставить! Как чай пить будешь?
Опять посмеялись. Саша подсел перед коляской. Я взгромоздился ему на спину. Он быстро перенес меня на «пирс», усадил в царское ложе. Оказывается, мои спутники долго отсутствовали по причине тщательной подготовки моего места, чтобы мне было мягко, тепло и не тесно. Ну как тут не почувствовать себя хорьком на кучке зерна? Не каждый день и год на Кедровую яму инвалидов-колясочников возят!
Наконец-то собрались вместе, окончательно определились:
– Все взяли?! – гаркнул Адмирал на всю пойму реки.
– Вроде все! – дружно ответили мы.
– Главное, Топилина не забыли! – шуткам Виктора Николаевича сегодня нет конца.
Сели в лодку, пошли вниз по течению. Сначала мулем, на лопашне. Дальше, перед поворотом, Адмирал легко завел мотор. Я смотрю назад, как медленно удаляется знаменитая Кедровая яма. Когда ж еще удастся здесь побывать?! Да и удастся ли…
Перед поворотом у берега стоит лодка-казанка. Рядом с ней – три мужика. Смотрят в нашу сторону, улыбаются, приветственно машут руками: «Уходите? Счастливого пути!» Каждый из них рад, что мы пошли домой, ждут не дождутся, когда мы освободим избушку. Им надоело жить в палатке, в теплом зимовье с баней лучше, да и место для рыбалки – Кедровая яма – рядом. Едва мы прошли мимо них, они быстро сели в лодку, завели мотор и на всем газу поспешили к только что освобожденному нами пирсу: «Свято место пусто не бывает!» Поспешность мужиков обоснована. На Казыре, на каждом повороте и в любом удобном для рыбалки месте нашествие рыбаков. Когда мы заплывали сюда несколько дней назад, мне казалось, что народу было меньше. Некоторые из рыбаков спрашивают, есть ли кто на Кедровой яме?! Адмирал отвечает, что есть. Мужики опускают головы: опоздали…
Да уж, Казыр-батюшка, с появлением дорог стал ты ныне доступен для всех, как рынок «Заречный» в Минусинске. Только вот, что-то пусто стало на твоих «прилавках», Казыр. Лезут в тайгу все, у кого для этого есть хоть какая-то возможность. Как говорят староверы: «И пешие, и конные!» От этого бардак на реке. Да ничего не поделаешь.
Назад полетели речные повороты, лиманы, курьи, ямы, горы, тайга. Спускаться вниз по реке быстрее, лишь бы не налететь на подводный камень или корягу… Адмирал реку знает хорошо. Крутит румпель «Тохацу» уверенно, умело ставит лодку по струе. Сразу видно, бывалый капитан.
Мы не заметили, как долетели до Верхней Тридцатки. Как и несколько дней назад, зашли в заводь, причалили к берегу. Адмирал с Сашей стали таскать в домик половину нашего скарба: бочонки с остатками продуктов, спальники и одеяла, топоры, посуду и прочие мелочи, что мы брали здесь. Лодка заметно облегчилась. От метеостанции по тропинке поспешно спускается Витя Баяндин. Вышел на косу, подпер руками бока, смеется:
– Что, Володя, как впечатления? Комары заели?!
Я свои впечатления оценил по десятибалльной шкале: все отлично! Побывал в таких местах, где редко кому удается бывать за всю жизнь. А комары и гнус не помеха, потому что они своих не трогают. Тот смеется:
– Правду говоришь! Видно по твоей искусанной как у быка шее! Наверное, много зимой варенья съел, кровь сладкая.
Адмирал торопит в дорогу: пора! Виктор крепко жмет нам руки, обещает заезжать в гости, когда будет в городе. Я сомневаюсь. Скоро осень. К концу сентября надо подготовить хозяйство к зиме, выкопать картошку. Потом оборудовать путики перед промыслом, пропилить тропы, подновить ловушки и капканы, наготовить в избушках дров, занести продукты. В октябре и ноябре дорог каждый день. Промысел соболя – дело ответственное. Что не сделаешь сегодня, завтра не воротишь! А там и зима придет. Снег завалит, метели задуют, так вообще лопату из рук не выпустишь. Какие уж тут гости?! Это горожанину лежа на диване можно обижаться: почему не приезжаете? А ну как сам в Витину шкуру оденься, посмотрим, будет ли у тебя время по гостям разъезжать или нет.
Понимаю я Витю, вряд ли сможет заехать. В редком случае они с Таней выезжают в Курагино. Но это бывает не чаще одного раза в два месяца. Не сомневаюсь, что быстрее будет мне приехать сюда, на метеостанцию, чем увидеть Витю и Таню у себя за столом в Минусинске.
Нижняя Тридцатка встретила нас безмолвным равнодушием: мало ли сейчас по реке лодок плавает? Таежная заимка жила своей обыденной жизнью. Было воскресенье, у староверов выходной. Мужчин и женщин не видно, возможно, находятся в домах или летних пристройках. Детей на берегу тоже нет, вероятно, собрались где-то в одном месте для полезных игр. Может, как у Егора Пушкарева, играют в настольный теннис или на поляне гоняют лапту. Одинокие лодки с навешенными моторами, привязанные к берегу, покачиваются на волнах без хозяев.
Адмирал аккуратно причаливает к нашему пирсу, где мы несколько дней назад спускали на воду лодку. Здесь мы будем выгружаться, укладывать в машины вещи. Потом, в последнюю очередь, Анатолий Николаевич зацепит за «Паджеро» прицеп с «субмариной», вытащит ее наверх, и там они с Сашей переложат ее на лаги. Девятиметровая лодка будет ждать очередного приезда своего хозяина на берегу. Однако прежде всего надо высадить меня.
Мы с Генералом остались на берегу. Саша и Адмирал поспешили за машинами. Ждали мы их недолго. Минут через десять послышалось знакомое рычание мощного внедорожника Анатолия Николаевича и настойчивое похрюкивание двигателя малолитражки. Саша поставил «Окушку» в стороне, чтобы не мешала. Адмирал спустился на «Паджеро» к берегу задним ходом. Когда они вылезли из машин и кисло улыбнулись друг другу, я сразу заподозрил неладное… Саша подтвердил мои предположения загадочной фразой:
– Там тебя в машине ожидает последний сюрприз!
Добиться чего-то путного в эту минуту я больше не смог. Но почувствовал сюрприз, Саша донес меня на своем горбу до машины и усадил на водительское сиденье. В машине стоял такой отвратительный стойкий запах разложения, что мне показалось, что в багажнике «Окушки» лежит дохлая кошка.
Все оказалось не так трагично, как мне представилось в первую минуту. Это была вовсе не кошка, а всего лишь мои забытые под сиденьем две литровые банки тушенки, которые, лежа на боку, от жары вскрылись, как говорят, взорвались, а содержимое протухло и растеклось по полу… Кроме того, на запах в салон машины во все щели набилась черная туча кровососущих тварей, столько гнуса, сколько я не видел за все дни, проведенные на Кедровой яме! Они с радостью набросились на меня, как на вновь подсевшего к их обеду клиента, с преогромной радостью. Наверное, мне бы досталось от них, да помог Виктор Николаевич. Он подсел ко мне на соседнее сиденье, чем разделил мою участь. Половина мошкары переключилась на него, не давая нам открыть рот и глаза для обсуждения впечатлений о нашей поездке.
Безусловно, последний «штрих» с протухшей тушенкой был самым ярким в нашем путешествии, от которого мы не могли избавиться, даже полностью открыв окна и выгоняя мошкару шляпами. Бесполезно, говорю вам определенно! Если мух или комаров можно выгнать настойчивыми взмахами широкополых головных уборов, каковыми у нас были сомбреро, то для гнуса наши попытки казались бесполезными взмахами. В открытые окна на запах слеталось еще больше мошки, чем мы выгоняли. Вероятно, очень скоро мы с Генералом походили бы лицами на товарищей из соседней дружественной Хакасии… Адмирал с Сашей, стоя неподалёку, с улыбкой наблюдая за нашей войной с ядовитыми агрессорами, отправляли нас в дорогу:
– Поезжайте вперед! Мы вас догоним.
Мы двинулись вперед по деревенской улице, выехали из Нижней Тридцатки и, набирая скорость, выехали на «дорогу жизни». Так я образно называю отрезок пути между Нижне-Казырской заимкой и всеми остальными деревнями, встречающимися по пути в цивилизацию. Иначе ее не назовешь. Сколько по ней прошло и проехало людей, одному Богу известно. И с какими целями – невообразимо представить. Переселение, доставка продуктов, свадьбы, похороны, крестины, проводины… Во всем помогала эта дорога в своем изначальном предназначении, связывающая людей и таёжные селения с остальным миром.
Помогла эта дорога и нам с Виктором Николаевичем. Едва мы проехали несколько сот метров с открытыми окнами, всю мошку ветром выдуло! Отвоевали мы с Генералом себе спокойное нахождение в своей машине естественными методами. Вот только… если бы не устойчивый запах в салоне. С ним мы ехали на первой и второй передаче до Черемшанки.
В тот вечер не поехал я в Минусинск. Уговорил меня Генерал задержаться на ночь: помыться в баньке, посидеть на свежем воздухе, а заодно и помыть пол в машине. Я возражал, но не очень. И, конечно же, впоследствии об этом не пожалел.
Мои спутники-минусинцы, Анатолий Николаевич и Саша, последовали дальше, домой. Им с утра надо было на работу. Но прежде чем расстаться, Адмирал исполнил обязательный ритуал окончания рыбалки. Проще говоря, разделил пойманную рыбу на четыре части. Я противился:
– Зачем мне рыба?! Не надо! Я ел уху, сагудай и опалюшку! Наелся рыбы до отвала… До будущего года хватит!..
Главнокомандующий не стал меня слушать. На улице в ограде дома у Виктора Николаевича расстелили целлофан, на нем равными мерами выложили всю пойманную рыбу, а затем по старым законам тайги разделили улов. Делается это так. Одного из рыбаков (ответчика) ставят к улову спиной, чтобы он не видел, куда указывает дольщик. После чего дольщик указывает на какую-то часть улова или добычи (кому как угодно) и спрашивает у ответчика: «Кому?» Тот говорит, кому должна быть та или иная доля. Таким образом, происходит честный дележ добычи, в котором неизвестно, кому и что достанется. Таким способом в Сибири делят любую добычу, включая пушнину, поэтому никому не обидно, если в той или иной куче соболя будут черными или большими. Если товарищей двое, то во время раздела добычи дольщик со словами: «Кому?» прикладывает к куче какой-то предмет. Обычно это бывает нож или патрон, что доказывает важность итогового момента: когда ответчик поворачивается, предмет подтверждает принадлежность добычи тому или иному человеку.
В данном случае ответчиком был я. Меня на коляске поставили спиной к раскиданной рыбе. Анатолий Николаевич выступал в роли дольщика. Указывая пальцем на кучу, он задавал мне соответствующий вопрос. Я без колебаний называл имя кого-то из нас. В итоге улов был поделен через несколько секунд.
На этом наше путешествие в староверческий край, на реку Казыр закончилось. Тепло попрощавшись, Анатолий Николаевич и Саша уехали в Минусинск. Мы с Виктором Николаевичем, прежде чем помыться в баньке, стали убирать в машине. Источник запаха – две литровые банки пропавшей тушенки – были извлечены из-под сиденья, после чего я долго мыл с «Фейри» полы, стараясь изгнать вонь. В некоторой мере мне это удалось, но не совсем. Стойкий запах разложения впитался в коврики и потом продолжал нервировать моих пассажиров еще около месяца, пока я не загнал машину на мойку и ее полностью не промыли.
Остатки тушенки Виктор Николаевич не выбросил, потом еще долго подкладывал в еду своей собаке небольшими порциями. В результате этой процедуры мудрый цепной пес Кубасик заметно похорошел, стал квадратным, с лоснившейся шерстью. Когда тушенка кончилась, он наотрез отказывался от пищи неделю. В следующий раз в Черемшанке я появился через несколько недель. Умный Кубасик, узнав мою машину по звуку двигателя, радостно приветствовал меня громким лаем. Когда я подъехал к нему на коляске поздороваться, он лукаво посмотрел на меня преданными благодарными глазами, в которых светился живой интерес:
– Ну что, Володя, тушенку привез?!