Еще думаю выписать посылкой один особый корень. Говорят, растет где-то в Китае, около самого Маодзедуна. Слышь, Виринея! Он, прохвост Маодзедун-от, думаешь, почему долго живет? И ребятишки у него все еще копятся. Корень, корень ему помогает! На вид вроде нашей редьки, и витаминов в нем очень много. Еще думаю делать физкультурные телодвиженья, а зимой заместо бани лазать голышом в прорубь. Возьму пешню, пошире распешаю и каждый день по два раза. Утром и вечером. Говорят, очень помогает.

А что? Барахвостов не сгузает[19]. Вот худо только, не стало в колхозе работы по моей специальности. Русских печек осталось считаные единицы. Мерзнут, как воробьи в Крещенье, а печи подай новомодные. Старых конструкций стыдятся. Холодно, и полежать, когда заболеешь, негде.

Зато в передовиках. Печнику стало делать нечего, поневоле начнешь бухтины выдумывать. А меня еще до войны многие писатели за бухтины вином поили. Такой был мастак завирального дела. Оне у меня бухтины записывали, а грамотки посылали в Москву. Когда я первый раз умер, дак в Москве-то схватились за голову: «Ах! Ох! Как оконфузились! Почему Барахвостова проспали, не устеклили? Надо было его в больницу повалить, все рематизмы вылечить». Дурачки! Где вы раньше-то были?

Ну, постановили послать следом за мной натодельного человека, чтобы там, кровь из носу, меня найти и все бухтины, какие при мне остались, записать на блокнот. Уж и командировку ему выписали. А я – возьми да воскресни.

У них весь интерес к бухтинам сразу пропал, все дело заглохло. Видать, ждут, когда умру взаправду.