Обратно-то прибыл, а дома тоже не признают. «Ты, – говорят, – умер, значит тебя и нет». Из всех списков похерили. Пенсию списали на второй день после похорон. Кабысдох ушел жить на молочнотоварную ферму. Виринея нашла нового старика. «Ребята, – говорю, – как так?» – «Ничего не знаем, с покойником не разговариваем». – «Войдите в положенье, со всяким может случиться!»

Ну, потихоньку-помаленьку пенсию воротили. Хотя и не сразу, а стали носить. С Виринеей дело было много труднее. И старик-то, прохвост он эдакий, знакомый, вместе под Ленинградом служили! Я говорю: «Ты, мать-перемать, уж больно скор! Не мог погодить, сразу и прибрал к рукам». – «А жалко, – говорит, – так бери! Не больно-то я и обзарился». – «Это, – спрашиваю, – как так? Не больно обзарился. Это что, в самом деле? Сейчас же откажись от своих слов! Я оскорбленья личности не потерплю, моя Виринея не хуже других!» – «Глухая и забытоха. Самовар без воды поставила, вконец распаяла. За самовар плати, получай свою Виринею. Какая была, такая и есть, ничего от нее не убыло». – «И платить, – говорю, – не буду, и разговаривать не имею желанья».