Народ меня всегда уважал. Большой и маленький. Которое – за бухтины, которое – так. Один сват всю жизнь упрямится, на людях моего авторитету не признает. Двое сойдемся – нет мужика обходительнее. А при народе глаза в землю. Не глядит, только пышкает, вроде бы обижается. А на что обижаться-то? Я не виноват, что у меня голова по-другому устроена. Как погляжу – сразу вижу, чего делать.

Бывало, в наши колхозные угодья пришли откуда-то волки. Напустились – беда! Что ни день, то овцы нет. А то и двух. Никакого от них спасу, патрашат[16] как супостаты. Руководство – ко мне: «Барахвостов, выручай! Не знаем, что делать. Ежедень по две головы списываем, государству убыток!» – «Дайте подумать». – «Чего думать? Думать некогда». – «Ладно. Срочно соберите артельное собранье!»

Собрались все в одну избу. Беру первое слово: «Безобразничают? Да, безобразничают. Зорят? Да, зорят. Вопрос: почему зорят? Потому зорят, что жрать хочут. Бескормица. В поскотине зверю что есть? Нечего. По голове в день списываем».

Предлагаю установить для волков подкормку. Резать по четыре ярушки в день и выдавать волкам бесплатно. Сказал, сел, носовым платком лоб вытер. Вижу, проголосовали единогласно. Только сват воздержался. Решили – записали. Стали каждый день резать по четыре овцы и возить в лес. Волки буянить враз перестали. В лесу стало спокойно. До того стало спокойно, что и мой Кабысдох осмелел, бегал до ближней речки. Нет, что ни говори, без меня бы пропали. В колхозе-то. Намаялись бы.