В доках все смотрится грубым, массивным, тяжеловесным. Здесь же, на Оксфорд-стрит, – воздушным и преображенным. Сырой табак в неподъемных бочках превратился в бессчетное число свернутых в папиросную бумагу изящных сигарет. Из шерсти в тучных тюках вяжутся тонкие жакеты и мягкие чулки. Жир, что вытапливается из толстой овечьей шерсти, становится ароматным кремом для нежной кожи. Та же метаморфоза происходит с теми, кто покупает, и с теми, кто продает. С трудом переводя дух, сбиваясь с ног, люди в черных сюртуках и в атласных платьях сумели приспособиться к этой суете ничуть не хуже животных. Теперь, вместо того чтобы поднимать груз, тащить его на себе, они научились сноровисто открывать ящики, вываливать на прилавок шелковую тесьму, управляться с измерительной линейкой и ножницами.
Оксфорд-стрит, спору нет, не отнесешь к самым примечательным лондонским магистралям. Хорошо известно, что моралисты имеют обыкновение с презрением указывать пальцем на тех, кто делает здесь покупки. И модники с моралистами заодно. У моды есть свои заповедные места неподалеку от Ганновер-сквер, в районе Бонд-стрит, куда она втихомолку удаляется совершать свои торжественные обряды. На Оксфорд-стрит слишком много сделок, слишком много распродаж, слишком много товаров стоимостью один шиллинг и три пенса. А ведь еще неделю назад товар этот стоил чуть ли не вдвое дороже. Здешние покупатели и продавцы надрывают глотки, от них слишком много шума и суеты. Но если прогуливаешься по Оксфорд-стрит на закате – а солнце здесь то ли из-за искусственного света, то ли из-за гор шелка, то ли из-за сверкающих омнибусов закатывается за Марбл-Арч денно и нощно, – безвкусице, кричащим цветам, протянувшимся нескончаемой лентой по Оксфорд-стрит, не откажешь в своеобразном очаровании. Чем не каменистое ложе реки, где галька вымывается быстрым течением? Все здесь сверкает и блестит. Первый день весны знаменуется появлением тележек с разложенными на них, играющими красками тюльпанами, фиалками, нарциссами. Точно хрупкое суденышко, тележки эти подхватывает и несет за собой неудержимый транспортный поток. В руках стоящих на углу в поношенной одежде чародеев обрывки цветной бумаги превращаются у вас на глазах в ощетинившиеся заросли таинственных подводных садов. На другом углу, на подстилках из травы, отдыхают черепахи. Самые медленные и самые вдумчивые из живых существ, они под бдительной охраной своих владельцев передвигаются на фут-другой по тротуару. Тяга человека к черепахе, как тяга мотылька к звезде, свойственна нашей природе. И тем не менее нет на свете ничего более невероятного, чем вид женщины, которая останавливается, подбирает черепаху с земли и опускает ее в сумку с другими покупками.
Если принять все это во внимание (аукционисты, тележки, дешевизна, безвкусица), то про Оксфорд-стрит никогда не скажешь, что в ней есть нечто утонченное. Это место, где ежеминутно рождаются сенсации, плодятся неслыханные трагедии: разводы актрис, самоубийства миллионеров происходят здесь с частотой, неведомой в других, более аскетичных городских кварталах. Новости сменяют одна другую быстрее, чем в любой другой части города. Густые толпы идущих по Оксфорд-стрит словно бы слизывают надписи на афишах, поглощают их в огромных количествах и настойчивее, чем где-нибудь еще, требуют свежих, самых горячих новостей, самых последних выпусков газет. Наш ум превращается в жадную, охочую до впечатлений пасть, и Оксфорд-стрит исправно насыщает нас неустанным потоком меняющихся зрелищ, звуков, передвижений. Свертки бьют по ногам, автомобили наезжают на тротуар, оглушительный грохот духового оркестра в мгновение ока превращается в едва слышный мышиный писк. Автобусы, автофургоны, автомобили, тачки, проносясь мимо, напоминают видоизменяющиеся фрагменты огромного пазла. Белая рука поднимается, пазл замирает, сворачивается, застывает. Белая рука опускается, и поток устремляется дальше с прежней скоростью, так же беспорядочно, так же хаотично, как и раньше. И пазл, сколько на него ни смотри, никогда не сложится, не примет окончательный вид.
На берегах этой многоколесой, бурной реки наши современные аристократы воздвигли себе дворцы точно так же, как в давние времена герцоги Сомерсетские и Нортумберлендские, графы Дорсетские и Сейлсберийские выстроили на Стрэнде свои величественные особняки. Многоликие солидные торговые дома свидетельствуют о дерзости, инициативности, непреклонности своих владельцев точно так же, как огромные дома Кавендишей и Перси свидетельствуют о том же самом в каких-нибудь далеких графствах. Из чресел наших предпринимателей выходят на свет Кавендиши и Перси будущего. И то сказать, великие лорды Оксфорд-стрит ничуть не менее великодушны, чем любой герцог или граф, который некогда бросал беднякам, стоявшим у его ворот, золотые монеты или раздавал им хлеб. Вот только щедрость стала теперь другой. Теперь она выражается не в хлебе и в золотых монетах, а во впечатлениях, развлечениях, в залитых вечером ослепительным светом витринах, в знаменах, развевающихся днем на ветру. Эта щедрость обеспечивает нас последними новостями, которые ничего нам не стоят. Музыка в этих новостях бесплатно льется из окон домов, где пируют сильные мира сего. Вам не придется платить больше одного шиллинга и трех пенсов, чтобы насладиться уютом этих просторных, полных воздуха залов, мягкими коврами, в которых утопает нога, роскошью лифтов, красотой пестрых тканей. Перси и Кавендиши при всем желании не могли бы дать нам больше. Разумеется, у этих даров есть цель: по возможности незаметно извлечь из наших карманов один шиллинг и три пенса – но ведь Перси и Кавендиши также не проявляли бы такой щедрости, не надеясь они на некоторую компенсацию, будь то посвящение поэта или голос фермера на выборах. В результате и старые лорды, и новые существенно украсили нам с вами жизнь.
В то же время не подлежит сомнению: возведенные на Оксфорд-стрит дворцы – строения довольно хрупкие, недолговечные, это скорее местонахождение, чем местожительство. Возникает чувство, что идешь опушкой леса, выложенного стальными несущими конструкциями, и что внешняя стена при всей ее вычурной каменной тяжеловесности рассыплется от дуновения ветра. Ткните в нее кончиком зонтика – и вы нанесете ей непоправимый ущерб. Многие сельские коттеджи, где при королеве Елизавете жили фермеры или мельники, будут стоять, как стояли, когда от этих дворцов не останется и следа. Стены этих старых коттеджей с их дубовыми брусьями и надежной кирпичной кладкой и по сей день оказывают стойкое сопротивление дрелям и сверлам, которые стремятся приобщить их к благословенной эре электричества. Тогда как не проходит и дня, чтобы не видеть, как Оксфорд-стрит исчезает под ударами кирки рабочего, балансирующего на пыльном бельведере, как будто ее стены и фасады из картона или сахарной глазури.
Но моралисты и тут с презрением поднимут указующий перст. Ибо, говорят они, не свидетельствует ли такой, словно сделанный из бумаги камень, или рассыпающийся, словно пудра, кирпич о ветрености, хвастовстве нашего века, его опрометчивости и безответственности? С тем же успехом мы могли бы требовать от лилии, чтобы она была отлита в бронзе, или от маргаритки, чтобы ее лепестки покрыты были не подверженной порче эмалью. Обаяние современного Лондона в том и состоит, что строится он не на вечные времена, а чтобы вечно видоизменяться; его хрупкость, его прозрачность, его набегающие волны разноцветной штукатурки доставляют совсем другое удовольствие, чем то, которое доставляли, совсем другую цель, чем ту, которую преследовали давние строители и их заказчики – английская знать. Аристократы гордились иллюзией постоянства, мы же получаем удовольствие от того, что можем делать камень или кирпич такими же преходящими, такими же недолговечными, как наши желания. Мы строим не для наших потомков: они, может статься, будут витать в облаках или, наоборот, жить земной жизнью; мы строим для себя, для наших собственных нужд. Мы разрушаем и переделываем, ибо ждем, что разрушать и переделывать будут и нас с вами тоже. И в этом импульс творчества, залог изобилия. Стимул открытий и изобретательности, которая да пребудет.
Оксфорд-стрит пренебрегает тем, что устраивало греков, елизаветинцев, дворянство восемнадцатого столетия. Она убеждена, что если на ней не будет домов, которые представят в выгодном свете дорожный несессер, короткие платья из Парижа, дешевые чулки и банку ароматизированной соли для ванны; если у нее не будет особняков, автомобилей и небольших коттеджей где-нибудь в Кройдоне или в Сербитоне, где живут продавцы из их магазинов, и живут неплохо, с проигрывателем, радиоприемником и карманными деньгами на билет в кино, – то все это в одночасье рухнет. Вот почему Оксфорд-стрит возводит фантастические каменные сооружения, в которых в полной сумятице, как придется смешиваются стиль Греции, Египта, Италии, Америки. Вот почему она изо всех сил пытается произвести впечатление расточительности, благосостояния, стремится убедить большинство, что здесь, словно из неисчерпаемого колодца, каждый день бьет ключом нескончаемая красота – всегда бросающаяся в глаза, всегда новая, очень дешевая и всегда всем доступная. Одна лишь мысль о возрасте, прочности, солидности, о постоянстве ненавистна Оксфорд-стрит.
Так вот, если моралист сподобится выбрать для послеобеденной прогулки именно эту лондонскую улицу, пусть он напряжет слух, чтобы до него донеслись какие-то странные, несообразные голоса. Шум автофургонов и омнибусов тонет в горьких стенаниях. Один только Бог знает, жалуется продавец черепах, как у меня болит рука, а ведь шансы продать черепаху невелики, но не станем отчаиваться, покупатель, может, еще найдется, и тогда мне хватит денег переночевать, а потому опять буду, потихоньку от полиции, носить черепах по Оксфорд-стрит с рассвета до заката. Имейте в виду, говорит крупный предприниматель, воспитывать в массах эстетическое чутье в мои планы не входит, для меня главное найти для товара место подешевле и повыгоднее. Зеленые драконы на коринфских колоннах могут пригодиться, надо будет попробовать. Да, говорит женщина среднего достатка, признаю, я оборотиста, смотрю по сторонам, покупаю и продаю, снижаю, снижаю цену, пока всё не продам. Я знаю, какой у меня нехороший блеск в глазах, купленное я хватаю с отвратительной жадностью. Но ведь мой муж – мелкий клерк в банке, одеваюсь я всего-то на пятнадцать фунтов в год, вот и хожу сюда, осматриваюсь, приодеться стараюсь не хуже соседей. Я – воровка, говорит женщина этой благородной профессии, а еще собой подрабатываю. Не всякий может, как я, умыкнуть с прилавка сумку, когда покупатель отвернулся, а ведь в сумке, бывает, кроме очков да просроченных автобусных билетов ничего нет. Так и живем!
Вирджиния Вулф, 1935 год
Тысячи подобных голосов в любое время громко стенают на Оксфорд-стрит. Все они грубые, все они самые настоящие и все они вызваны необходимостью прокормиться, обрести крышу над головой, не пойти на дно в бурном, беззаботном, безжалостном потоке этой улицы. И даже моралист, у которого, скорее всего, лежит в банке круглая сумма, раз он может себе позволить предаться размышлениям во время послеобеденной прогулки, – даже он согласится, что эта безвкусная, суматошная, вульгарная улица напоминает нам о том, что жизнь – это борьба. Что все построенное не сегодня-завтра рухнет, что все показное – это тщеславие. Из чего мы можем сделать вывод – но не раньше, чем какой-нибудь предприимчивый торговец придумает открыть специальные камеры для одиноких мечтателей за зелеными плюшевыми занавесками с автоматическими жуками-светляками и бабочками «мертвая голова», призванными побудить нас к мыслям и мечтаниям; из чего мы можем сделать вывод, что на Оксфорд-стрит делать выводы тщетно.
Оксфорд-стрит, одна из самых известных лондонских улиц, центр, куда стекаются толпы туристов и горожан за покупками, развлечениями и просто чтобы поглазеть на лондонскую жизнь, стала второй лондонской темой Вулф – полной противоположностью эссе о доках. Доки – квинтэссенция труда, Оксфорд-стрит – праздности. Оксфорд-стрит – главная улица в Вестминстере, в Вест-Энде, она проходит по южной границе Сохо и Мэйфэра и считается самой оживленной торговой улицей Европы. Белая мраморная арка XIX века была построена как парадные ворота в Букингемский дворец, теперь стоит в начале Оксфорд-стрит. Это одна из древнейших улиц Лондона – начиналась она с Виа Тринобантина, римской дороги, соединявшей Эссекс и Хэмпшир через Лондон. В Средние века в месте рядом с Мраморной аркой находилась виселица – место публичной казни с 1388 по 1783 год, – Оксфорд-стрит видела всякое. В XVIII веке окружающие поля были выкуплены графом Оксфордом, и улица начала активно застраиваться, стала местом общественных развлечений типа травли медведей, театров и публичных домов, а к концу века превратилась в торговую улицу – за красивыми стеклянными витринами покупателей зазывали фрукты, китайский чай, фарфор, шелк, серебро. В 1896 году была проложена первая линия Лондонского метро. Во время Второй мировой войны Оксфорд-стрит нещадно бомбили – Джордж Оруэлл записал в своем дневнике 24 сентября 1940 года, что Оксфорд-стрит была «полностью пуста, на ней было всего несколько пешеходов» и он видел «бесчисленные осколки разбитого стекла». В глазах Вирджинии Вулф Оксфорд-стрит – это еще и улица, олицетворяющая современность, в то время как стоящие на ней дома аристократических семейств – привет из уходящего прямо на глазах прошлого.
Семья Кавендишей была тесно связана со многими аристократическими домами Великобритании, ее история насчитывает около восьми веков и восходит к эпохе норманнов. В этой семье, между прочим, родился Генри Кавендиш (1731–1810), известный физик, – он занимался синтезом воды из кислорода и водорода и ранее Шарля Огюста де Кулона установил закон взаимодействия электрических зарядов, рассчитал среднюю плотность и массу Земли, провел важный опыт с плотностью Земли, позволивший рассчитать гравитационную постоянную, – принес много пользы всему человечеству.