Мы вернулись – я сижу в своей комнате, в которой сидела и спала практически с младенчества. В ней появился новый красный ковер, а в остальном все по-прежнему, и я бы не хотела ничего менять.
Стыдно признаться, но сегодня утром два препятствия помешали нам как следует проститься [с Солсбери]: во-первых, обед, съеденный в поезде; во-вторых, газета, которую мы все усердно читали за обедом. В ней отражена тревога по самым разным поводам – не знаю, глубоко ли она проникает, но поверхность будоражит сильно. Понять политические заявления, на мой взгляд, труднее всего, отчасти, я полагаю, потому что политиков, как правило, не учат искусству излагать свои мысли в письменном виде. В любом случае нет нужды вдаваться в подробности. Важнее то, что это было прекрасное осеннее утро, насыщенное, теплое и полное раскаяния, один из немногих жарких дней этим летом. Когда мы добрались до Лондона, жара, которой было где разгуляться в сельской местности, в городе просто удушала; поверхностное впечатление от Лондона заключалось в том, что он как будто в дезабилье и отсыпается после усталости от сезона. Люди на улицах выглядели так, словно они просто приезжие; кэбов с багажом было больше, чем без него. После деревни лондонский дом, несомненно, кажется маленьким и захламленным, но мы еще встряхнемся. Нэтэрхэмптон уже поблек, но я надеюсь, что окончательно не забудется. <…>
<…> Лондон, надо признать, похож на даму, которую застали врасплох в домашнем халате, и выглядит она не лучшим образом. Досадно осознавать, что лето в самом разгаре; единственная компенсация за отъезд из пригорода в это время года – перспектива каминов и долгих вечеров у него; вечеров, возможно, скрашенных визитами друзей и тысячами других цивилизованных развлечений, которых так не хватает за городом. Однако для камина сегодня слишком жарко – мы даже оделись по-летнему. Прогулялись по садам, где тоже повалило деревья. Нельзя сказать, что это всецело вина бури – поваленные дряхлые деревья, чья плоть превратилась в коричневую труху, а кора – в сухую корку. Земля, которую деревья сковырнули при падении, выглядит бесплодной, пыльной и уж точно не питательной.
Но самое плохое в Кенсингтонских садах – это люди. В межсезонье их появляется целый выводок, который, к счастью, не показывается в другое время года. Это не коренные жители, не кокни, не представители высшего или среднего класса. Я могу только предположить, что именно в сентябре Лондон предпочитают посещать иностранцы и сельские жители. Они, очевидно, оделись в свои лучшие наряды и сделали все возможное, чтобы скрыть милую деревенскую простоту, которая была… К нам подбежал маленький мальчик и начал гладить по спине Шустера, который никак не реагировал; мы спросили, есть ли у него самого собака.
– Да, – тут же ответил он, – есть одна дома…
– Где же твой дом?
– В Америке, естественно.
Он провел два месяца в Англии и четырнадцать в Антверпене. Этот удивительный ребенок был готов без колебаний поведать нам всю историю своей семьи. Английский мальчик того же возраста, если к нему обращаются незнакомые люди, с полминуты смотрит на них с застенчивой улыбкой, а затем бежит к матери. Ему как будто и в голову не приходит, что от него ждут ответа. Американский же мальчишка наверняка оказался бы ужасным занудой, узнай мы его поближе. Да и лицо его уже какое-то недетское… <…>
Смерть матери стала первым печальным событием в череде смертей в семье Стивен – пережив ее всего на два года, умерла от перитонита сводная сестра Вирджинии Стелла. Это было, может быть, еще более печальным событием для всех, потому что она, во-первых, за три месяца до смерти вышла замуж, а во-вторых, она во многом заместила свою мать – вела дом, а самое главное – стала наперсницей Лесли Стивена, выслушивая его проблемы и преданно утешая. После ее смерти весь груз традиционных обязанностей лег на плечи Ванессы и Вирджинии, но Ванессе, как старшей, досталось больше. Лесли Стивен в 1900-х годах начал серьезно болеть – у него обнаружили рак, он сильно мучился, страдал от депрессии, тоски, одиночества и изводил семью так, что Вирджиния потом написала в книге воспоминаний «Моменты бытия»: «Даже сейчас, спустя столько лет, мне нечего сказать в его оправдание: он вел себя жестоко. С таким же успехом он мог бы пустить в дело кнут вместо слов».
Стелла Дакуорт. Середина 1890-х
А роль утешителя взял на себя… Лондон! На страницах дневника в конце 1903 – начале 1904 года, буквально перед смертью отца, Вирджиния много пишет о прогулках по городу. Они ей доставляли удовольствие, развлекали ее, она скрупулезно записывала свои маршруты: