12 апреля в 9 часов утра по московскому времени с космодрома «Байконур» стартовал космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту. Им оказался майор ВВС Юрий Алексеевич Гагарин, 27 лет, уроженец Смоленской области. Это был первый случай появления человека в открытом космосе! Событие стало полной неожиданностью – в том числе и для советских граждан. Предстоящее событие держалось в тайне, подробностей не знали даже многие специалисты, участвовавшие в проекте. Летчик облетел вокруг Земли за 108 минут со скоростью 2,7 тысячи километров в час, совершил благополучное приземление. Как только стало понятно, что полет удался, новость попала на ленты мировых информационных агентств. В Советском Союзе ее озвучил диктор Всесоюзного радио Юрий Левитан. Это был полный триумф советской космонавтики! Страна ликовала, по всему Союзу прокатились праздничные митинги, собрания. Еще одно весомое доказательство преимуществ социалистического строя! Улыбка простого деревенского парня озарила весь мир. Захлебывалась в восторге пресса дружественных стран. Остальному миру тоже надо было как-то реагировать. В числе первых это сделал президент Джон Кеннеди, выступив с обращением к нации. Он поздравил Советский Союз и выразил сожаление в связи с отставанием американской космонавтики от советской. «Нам понадобится время, чтобы догнать конкурентов, – сказал президент. – И, думаю, нас ожидают определенные неприятные моменты, прежде чем мы сможем улучшить эту ситуацию». В той же колее реагировали западные средства массовой информации. От восторга не захлебывались. Агентство ВВС грустно заметило, что Советский Союз обошел Америку в космической гонке. Плюс сухие технические характеристики полета. Плюс то, что советский лидер Никита Хрущев поздравил майора Гагарина, не выезжая из своей резиденции на берегу Черного моря. Газета «Нью-Йорк таймс» выпустила лаконичные строчки: «Советы отправили человека на орбиту и вернули обратно. Во время полета астронавт сообщил, что чувствует себя нормально». «Дейли уоркер» драматично сообщила: «Коммунист в космосе. Москва готовится встречать своего героя – космонавта Гагарина». Менее ответственные издания задавались вопросом: а правда ли, что Гагарин побывал в космосе, или это большая мистификация кремлевских фантастов? Нездоровая ревность звучала чуть не в каждом сообщении: ну, слетал, подумаешь. Мы бы тоже могли слетать…

Настроение в пятницу 14 апреля было приподнятым. Выходные – они и в Америке выходные. В субботу обещала приехать Франческа – и остаться на ночь. «А утром в воскресенье долго вылеживать не будем, собираемся и идем в Национальную галерею – повышать твой культурный уровень». На последнее у полковника Большакова жалоб не было, но отказываться не стал. Национальную галерею он посещал уже дважды, но от просмотра мировых шедевров отвлекал служебный долг – в галерее назначались встречи. Закончив работу в редакции, он съездил на такси в посольство на 16-ю улицу, переговорил с резидентом Слуцким. Срочных дел пока не было. Парой часов ранее в редакцию звонил приятель-журналист Фрэнк Холлман, предлагал встретиться в баре «Чарлиз». Георгий не возражал – при условии, что не возникнут срочные дела. Почему бы не зайти? С Фрэнком не виделись больше месяца, машины сегодня нет – можно и согрешить. Автомобили с шашечками пока бегают, довезут, куда прикажет…

В баре было многолюдно. Сюда захаживали местные госслужащие после работы, забегали сотрудники советского посольства, расположенного в соседнем квартале. Не раз замечались девушки сомнительного поведения, но вели они себя сдержанно, на коленки не просились. Если ФБР и следило за этим местечком, то достаточно тактично, не забывая, что их советские коллеги за этим местечком также наблюдают. Приветливо помахал рукой работник консульского отдела Черкасов – но навязываться не стал. Поглядывали без выражения незнакомые американцы. Бармен смотрел с таким видом, словно пиво здесь отпускалось только членам профсоюза. Но наполнил кружку густым элем, кисло улыбнулся. Георгий поблагодарил, отправился в дальний угол, где имелся свободный столик. Что-то подсказывало, что, окажись на месте Гагарина американский астронавт, бармен улыбался бы шире.

Георгий развернул свежий выпуск «Вашингтон пост», пригубил из кружки. Непонятно, почему Франческа рвалась работать в этой газете. С объективностью у этого издания тоже были серьезные проблемы. На первой странице – Юрий Гагарин в скафандре на фоне опереточных серпа с молотом и жирного знака вопроса. Фрэнк Холлман появился минут через десять. Расплатился с таксистом, вошел в заведение, стал придирчиво озирать присутствующих. Он был высок, спортивно сложен, скуласт. Стричься предпочитал коротко и часто. С Фрэнком Холлманом Георгий познакомился еще в свою первую командировку в Вашингтон в 55-м году. Имелось у них обоих что-то общее – оба рослые, представительные, хорошо одевались. Оба серьезно относились к своему ремеслу и не имели привычки подставлять ближнего. Холлман любил пошутить – и Большаков от него не отставал. Георгий знал его жену – белокурую Шелли, двух дочерей. Девочки выросли, стали девушками, и Фрэнк страшно переживал, что недалек тот день, когда они станут женщинами и он никак не сможет на это повлиять. Фрэнк Холлман трудился в редакции «Дейли ньюз», дорос до редактора отдела международной политики. Со спецслужбами не сотрудничал, это ему и не требовалось – Фрэнк входил в президентский журналистский пул, а скрытая неприязнь Джона Кеннеди к спецслужбам была не такой уж скрытой. Если Фрэнк кому-то и отчитывался, то только людям из администрации. О «второй» работе Большакова он, безусловно, знал, но в разговорах этой темы не касались. Странно, но их отношения были почти дружескими.

Фрэнк заулыбался, обнаружив в углу знакомую личность, стал петлять между столиками. Обменялись рукопожатием. Это был второй человек после Франчески на этом континенте, кого он был страшно рад видеть.

– Приветствую, дружище, вечность не виделись…

– Четыре недели, – поправил Большаков.

– Вот я и говорю. Ты бы совесть поимел – когда приедешь в гости? Шелли заждалась, и Кристина с Барбарой постоянно спрашивают: не уехал ли дядя Джордж в свою великую и ужасную Россию?

– Не дождетесь, – ухмыльнулся Большаков. – Надоем еще. Выпьешь?

– Обязательно. – Фрэнк знаком подозвал официанта и показал на кружку собеседника: такую же.

– Ну, что, приятель. – Фрэнк откашлялся. – Скажу тебе честно, как есть. Лично я бы предпочел, чтобы первыми в космос полетели мы. Но что случилось, то случилось. Вы нас переплюнули, глупо отрицать. В связи с чем и прими поздравления, вы молодцы.

– Принимается, – кивнул Георгий.

– Но не расслабляйтесь. – Фрэнк погрозил пальцем. – Это было ваше последнее достижение в этой области. НАСА сделает работу над ошибками, получит необходимое финансирование, и на Луну мы полетим раньше вас.

– Хорошо, Фрэнк, я предупрежу наших чиновников в Звездном городке.

Засмеялись одновременно. Фрэнку принесли пиво, и он тут же сунул в него свой гордый «греко-римский» нос. Они могли говорить на любые темы, спорить до хрипоты: чей строй лучше, что такое справедливость, долго ли способно просуществовать советское государство. Георгий считал, что за социализмом будущее, а Запад пусть себе загнивает. Фрэнк при этом смеялся: «Но согласись, красиво загниваем». Холлман считал, что социализм – во всяком случае, его советская разновидность – явление противоестественное, нелогичное и может существовать только из-под палки. А главное, недолго. «Вы провозглашаете общественную собственность на средства производства. Но это не так, дружище. Собственность у вас – ГОСУДАРСТВЕННАЯ. Кто хозяин? Кто печется и заботится об этих средствах? Государство – это никто и ничто. Скажем, макаронная фабрика. Все подсчитывается, делится поровну между работниками. Выпускаются акции, и у каждого – свой пакет. Хочешь – продавай, хочешь – держи у сердца и получай прибыль. Или наоборот, разоряйся. Это можно назвать общественной собственностью. Но у вас ведь не так? Вы категорически это не приемлете. Нет у вас, дружище Джордж, никакой общественной собственности на средства производства…»

До драки ни разу не ссорились, как-то расходились по углам ринга. Когда у Фрэнка заболела Барбара, Большаков разбился в лепешку, но добыл через посольство необходимый антибиотик. Купить его в аптеках Вашингтона оказалось невозможно. Когда у Большакова угнали машину в не самом благополучном районе, именно Фрэнк, используя свои рычаги, поднял на уши копов, и через день машина стояла у подъезда – с небольшой вмятиной на капоте.

Сегодня дискуссия не предвиделась. Фрэнк вдруг замолчал, не спеша тянул пиво и как-то изучающе разглядывал собеседника. Это было что-то новенькое. Полковник насторожился.

– Как дела в редакции? – издалека начал американский журналист.

– Нормально. Дела идут, контора пишет. Догадайся, о чем будет ближайший выпуск и кого изобразят на обложке.

– Ясное дело, – вздохнул Фрэнк. – Добивайте нас, чего уж там. Мнение высших государственных лиц интересует? Беседы, интервью и все такое? Вы же не избалованы подобными вещами?

– Можно, – согласился Большаков. – А нормальным языком можешь сказать? В чем проблема?

Холлман колебался. Только в эту минуту Георгий обнаружил, что приятель волнуется. Всячески скрывает этот факт, но он упрямо выползает. Фрэнк отпил из кружки, как-то подался вперед. Он въедливо смотрел в глаза собеседнику. Варианты возможных объяснений перекладывались в голове. Собирается завербовать? Даже не смешно. Фрэнк прекрасно знает своего приятеля – такие родину не продают. И с каких это пор он стал подрабатывать на спецслужбы? Заняться больше нечем? Наоборот – хочет сдать советской госбезопасности важную информацию? Тоже мимо. Фрэнк – патриот своей страны, как бы это пафосно ни звучало.

– Как насчет прогуляться по некоторым адресам? – тихо сказал Холлман. – Пенсильвания-авеню, 960, Пенсильвания-авеню, 1600… Некоторые лица хотели бы с тобой поговорить, дружище. Насчет интервью я, конечно, загнул, извини. Насчет беседы – нет. Ты будешь на этой встрече не как журналист…

А как кто? Как полковник советской разведки? Третьего варианта не было. Что-то начинало происходить, и надо быть настороже. Фрэнк, конечно, друг, но… Что ему дороже? По первому адресу находилось Министерство юстиции, которое возглавлял Роберт Кеннеди (он же генеральный прокурор США) – родной брат Джона Кеннеди. Второй адрес – Белый дом, резиденция и постоянное место работы президента Америки…

– Ладно, говорю без обиняков, – решился Холлман. У приятеля активно работало боковое зрение, да и ушки были на макушке. – Не будем забегать вперед насчет Пенсильвания-авеню, 1600, но это, поверь, не фигура речи. Ты знаешь, где я работаю и куда вхож. С тобой хочет поговорить Роберт Кеннеди, министр юстиции Соединенных Штатов. Встреча секретная, закрытая, и что бы ты сейчас ни ответил, болтать об этом не следует – у официальных лиц могут быть неприятности. Повторяю, это не связано с твоей журналистской деятельностью. С тобой просто хотят поговорить, возможно, предложить посреднические услуги. Контакт не разовый. Роберт Кеннеди попросил меня организовать эту встречу. Тебя выбрали из многих других кандидатур.

– Меня? – усмехнулся Большаков, – Вы там ничего не перепутали?

Даже в местном диплисте он занимал «почетное» 60-е место – то есть был фигурой ведомой, от которой ничего не зависело.

– Тебя, – подтвердил Холлман. – Ты соответствуешь всем заявленным критериям. Позволь не озвучивать соображения лиц, которых я сейчас представляю.

– Посреднические услуги? – пробормотал Георгий. – Я могу спросить – между кем и кем?

– Тебе все объяснят, Джордж, – уверил Холлман. – Согласен, предложение звучит немного необычно. Но ты получишь все необходимые объяснения. Можешь не волноваться, тебе не предложат предать страну. Это другое. Предстоящие контакты лишь пойдут на пользу нашим странам.

«Немного необычно»? Предложение звучало чертовски необычно! Холлман справился с волнением, откинулся на спинку стула и отпил из кружки. Вроде как сделал полдела.

– Технические вопросы будут решаться отдельно, – добавил Фрэнк. – В этом нет ничего невозможного. В данный момент мне нужно твое принципиальное согласие.

Мысли метались в голове. Треплом Фрэнк точно не был. И явно не нес отсебятину. Что происходило? Ничего подобного ни в дипломатической практике, ни в вопросах разведки еще не возникало. Мир меняется? С какой, позвольте спросить, стати?

– Итак, Джордж? – Холлман начал выказывать признаки нетерпения. – Твой ответ?

– Ты, наверное, догадываешься, что я не могу принимать подобные решения, – отозвался Георгий. – Даже если хочется. Я должен… обсудить этот вопрос с коллегами, и только после этого примется решение.

– Так обсуди, – не стал ершиться Фрэнк. – С коллегами. Ты же понимаешь, насколько это важно?

– Пока нет. – Георгий пожал плечами. – Ты нагнал таинственности, и я в полном тумане. Обещаю проработать этот вопрос.

– Сегодня?

– Ты серьезно? – Большаков посмотрел на часы. – Вечер пятницы, хм…

– Джордж, это правда важно, – занервничал Холлман. – Вечер пятницы, потом долгие выходные, потом торжественные мероприятия по случаю вашего прорыва в космосе, будь он неладен… Вы же так любите торжественные мероприятия… Признайся, вы завалены подобными предложениями?

– Ладно, уговорил. – Георгий с сожалением покосился на недопитую кружку. Допивать, видимо, не стоило…

Заинтригованный, он вернулся в посольство – не такая уж дальняя дорога. Глава резидентуры Слуцкий Константин Васильевич еще не покинул рабочее место, просматривал сшитые бумаги, делал размашистые пометки на полях. Он имел крайне недовольный вид. Дверца сейфа за спиной была приоткрыта. Резидент был в годах, но полон сил и свою работу знал досконально. Покосился без одобрения на вернувшегося работника, потянул носом.

– Повествуй, Георгий Никитович. – Слуцкий закрыл папку. – Раз вернулся вечером в пятницу, да еще с этим… – Он выразительно поводил по воздуху ладошкой. – Значит, имеешь что сказать.

Он слушал молча и по мере повествования становился каким-то каменным. Выслушал, не перебивая, воззрился въедливым взглядом.

– С каких это пор мы ведемся на провокации, Георгий?

– Я не уверен, что это провокация, Константин Васильевич.

– А что же еще? – Резидент не менял тональности. – Чистого рода провокация и ничего другого. Пусть даже твой Холлман не врет – объясни, о чем могут разговаривать Роберт Кеннеди и офицер военной разведки Советского Союза? Ты же не думаешь, что они не знают, кто ты такой? Избранный ты наш, – не удержался резидент от поддевки. – Кто тебе этот Холлман? Ладно, друг – что уже само по себе странно. Пусть он порядочный, нормальный и реально испытывает к тебе дружеские чувства. Но он здесь живет, у него семья, дети, работа, которой он дорожит. Встанет вопрос: ты или все перечисленное – что он выберет? То-то и оно. Пойми, Георгий, они сейчас уязвлены тем, что их сунули в дерьмо в связи с нашей космонавтикой. Они такого не ожидали. И провокации будут, уверяю тебя. То, что предлагает твой дружок, – это нонсенс, такого никогда не было и никогда не будет. Тем более это выходит за рамки наших полномочий. Наше ведомство занимается другими делами – если забыл, то изучи свод инструкций и положений. Не приходит в голову, что собираются скомпрометировать не только нас, но и президента Кеннеди? Ты знаешь про его не очень дружеские отношения с ФБР, ЦРУ, а тем более с Пентагоном. Мы же не хотим, чтобы его подвергли импичменту, а взамен посадили какого-нибудь ястреба?

– Но случаются нестандартные ситуации, Константин Васильевич… Можете хотя бы доложить о случившемся руководству?

– Ну, разумеется, я доложу руководству. – Резидент раздраженно всплеснул руками. – И доложу не когда-нибудь, а сразу после твоего ухода. Руководство обязано знать о подобных провокациях. Пусть узнают, посмеются… Нашей стране, да и нам с тобой, не нужны ведь неприятности, Георгий? – Резидент пытливо изучал собеседника. – Я запрещаю давать согласие Холлману и выходить на контакт с кем-либо приближенным к администрации президента. Это приказ, все понятно?

– Я понял, Константин Васильевич. Никаких несанкционированных контактов. Может быть, вы правы, ни к чему нам лишняя головная боль…

Из таксофона у посольства он позвонил Холлману. Журналист уже добрался до дома, наслаждался общением с родными. Фоном работал телевизор, звучали женские голоса.

– И снова добрый вечер, Фрэнк, – ровным голосом произнес Георгий. – К сожалению, коллеги отклонили идею нашей совместной статьи, посчитали ее неуместной и нарушающей правила. Лично я считаю, что идея была неплоха, но мнение коллектива, увы, закон. Возможно, когда-нибудь мы вернемся к рассмотрению данного вопроса.

– Я понял тебя, Джордж, – вздохнул Фрэнк. – Ну что ж, значит, не судьба, как говорят в вашей стране. Извини, дружище, что взбаламутил.

В начале девятого он прибыл в свою арендованную квартиру, слонялся в мрачном расположении духа, не мог избавиться от ощущения неких упущенных возможностей. Или прав товарищ Слуцкий и незачем прыгать выше головы? За окном темнело, навалилось оцепенение. В последние дни за ним не следили – Георгий постоянно проверялся. Потеряли интерес к его скромной персоне? Порой и самому казалось, что он теряет к ней интерес… Остаток вечера полковник просидел у телевизора – репортеры и ведущие обмывали косточки Юрию Гагарину и всей советской космонавтике. Произошедшие в СССР события больно задели американское общество. Не проглядеть бы за этими событиями чего-то более важного…

Телефон поднял его в восемь утра. Глухо выражаясь, Георгий дошел до аппарата.

– Доброе утро, Георгий Никитович, – промурлыкал приятный женский голос. – Это Надежда Алексеевна из отдела печати. Прошу прощения, если разбудила. Не могли бы вы подъехать – скажем, через часок? У нас завал, репортеры обрывают провода, и все забыли, что сегодня выходной. Ожидается прием иностранных журналистов, и, боюсь, собственными силами нам не справиться…

Прием в посольстве действительно намечался, но Большакова это не касалось. Он принял убойную дозу «Лаваццы», оставшейся после набега Франчески, и отправился ловить такси. В посольстве было людно – в отличие от подвального этажа, куда он спустился через черный ход. Товарищ Слуцкий с задумчивым лицом вышагивал по кабинету. Сейф был закрыт, а на столе наблюдался неестественный порядок.

– Передумали, Константин Васильевич? – на всякий случай спросил Георгий.

– Нет.

– Но вы хоть сообщили о нашем разговоре с Холлманом?

– Да. Реакция предсказуемая: ознакомились – посмеялись. Вызвал не за этим. Давай заниматься своим делом. Подтверждается информация от агента Мейси, которую ты предоставил неделю назад. События вокруг Кубы вызывают серьезную озабоченность. Президиум ЦК уже в курсе и держит ситуацию на контроле. Сегодня 15 апреля, есть риск, что со дня на день начнется вторжение. Допустить смены власти на Кубе мы не можем. Новое правительство будет проамериканским и никаким другим. Фидель и его команда в курсе благодаря нашим донесениям. Армия, флот и ВВС находятся в боевой готовности, самолеты на аэродромах замаскированы. Надеемся, что мятежа внутри страны Фидель не допустит. Основные ячейки оппозиции обезглавлены, наиболее опасные экземпляры сидят за решеткой. Но возможны отдельные проявления – беспорядки, саботаж, диверсии. Наши коллеги из КГБ в этом плане продуктивно сотрудничают с кубинцами. Ситуация осложняется тем, что вооруженные силы республики… – Резидент сокрушенно вздохнул. – В общем, хреновая у Фиделя армия. С боевым духом все в порядке, а вот со всем остальным… Армия – это фактически отряды самообороны со стрелковым оружием. Истребителей мало, и все устаревшие модели. Про флот и говорить нечего – горстка ржавых катеров. Они до сих пор используют наши танки Т-34, представляешь? Но с горючим проблемы благодаря экономическому эмбарго. Танкерами много не навозишь. И мы решительно не знаем, в какой точке начнется вторжение. А территория острова, извини, не маленькая, по всему периметру заслоны не поставишь. Много сил приходится держать в Гаване, хотя и сомнительно, что атакуют Гавану. Не успели мы в военном плане подтянуть Фиделя. Но сам виноват, незачем было так долго заигрывать с американцами. Наших коллег из ГРУ на Кубе практически нет… – Резидент удрученно покачал головой. – Фидель, конечно, парень наш, но весьма самоуверен и любит выдавать желаемое за действительное. А теперь сам умоляет: спасите, помогите… В общем, принято решение направить туда наших людей. В качестве консультантов по разведке, разумеется, а не для ведения боевых действий. Ты в курсе назревающих событий, Георгий, знаешь, как работает военная разведка янки, какие у них фишки и штуки. Жалко отрывать тебя от работы в Вашингтоне, но московские товарищи попросили. Так что не думай, что я хочу от тебя избавиться, ты еще не настолько надоел. – Слуцкий невесело усмехнулся. – Готовься, в общем, в «творческую» командировку. На Кубе поступаешь в распоряжение генерал-майора Шацкого – он поставит тебе задачу. В передряги не лезть – твоя голова нам еще пригодится. Займешься кабинетной работой в столичном офисе военной разведки. Помнишь, что сражения выигрываются не на поле боя, а в кабинетах? Срок командировки максимум две недели, да и то слишком жирно. Разберешься с ситуацией – и возвращайся в Вашингтон.

– Неожиданно, – признался Большаков. – Ваша правда, Константин Васильевич, почему не провести отпуск под пальмами? Куба ведь близко? Сколько тут лететь – часа полтора?

Резидент оценил шутку, даже улыбнулся.

– Это примерно как для жителя Томска лететь в Москву через Владивосток. За пару суток уложишься. Завтра рано утром вылетаешь в Москву. В три часа ночи будь готов, за тобой пришлют машину. Не обольщайся, дальше аэродромного поля в Москве не уйдешь. Со стыковочным рейсом проблемы, придется подождать… Черт, как всегда опаздываем, – ругнулся Слуцкий. – Все надо делать вчера… Ладно, будем надеяться, что господа наемники и прочее отребье нас подождут. Твоя задача – получить полную ясность о том, что происходит и будет происходить на Кубе. В первую очередь нас волнуют закулисные силы – те, стоящие за этим отребьем. Насколько втянуты в это дело президент Кеннеди и его команда, кому из руководства ЦРУ и Пентагона он хотел бы противодействовать. Мы возлагаем на этого парня определенные надежды, почему бы не расчистить ему дорогу?

Франческа ворвалась в квартиру в восемь вечера, прыгнула на шею, осыпала поцелуями. Затем достала из рюкзачка какое-то странное устройство, запакованное в картон, – пухлый кривобокий сосуд, отдаленно смахивающий на кофейную турку, и странную трубку с ситечком и нагубником.

– Эксперименты продолжаются? – улыбнулся Большаков.

– Да, – кивнула Франческа. – Посудина – это калебас, делается из тыквы, но можно и из дерева. Трубка – бомбилья, смотри не перепутай. Устройство нужно для употребления чая мате – это измельченные листья парагвайского ладуба. Страшноватое такое растение с острыми и колючими листьями. Чай – здесь, – она похлопала по рюкзачку.

– Отлично, – сказал Георгий. – Продолжаем знакомство с напитками народов мира. А без этих сложных технологий чай мате пить нельзя?

– Можно, – засмеялась Франческа. – Но чай мате, откровенно говоря, редкая гадость, его ценят лишь отдельные оригиналы в Южной Америке. Так что главное в его употреблении – церемония. И мы с тобой это сделаем. Но, конечно же, не сразу… – И она с еле скрываемым вожделением покосилась на дверь в спальню. – А пока мне надо принять душ, и будет очень мило, если ты составишь компанию.

Она почувствовала неладное, стала настороженно поводить глазами.

– Что-то не так, мой хороший?

– Все хорошо, – вздохнул Большаков. – Только в Москву вызывают. Объявлено расширенное заседание редколлегии, и я должен на нем присутствовать. Потом другие дела, связанные с выпуском журнала. Уеду на неделю. Максимум на две…

– Вот черт… – Девушка сникла. – Целых две недели… Ты обещаешь, что вернешься? – Она устремила на него умоляющий взгляд.

– А как я могу не вернуться? – Георгий засмеялся. – Здесь моя работа, здесь ты. Это обычный рабочий момент. Допускаю, что он может затянуться.

– Ну ладно, ты обещал. – Франческа погрустнела. – Знаешь, нехорошо мне как-то стало… Может, я пойду? – Она потянулась к двери. – Тебе собираться надо.

– Нет уж. – Он решительно заслонил собой порог. – У нас еще семь часов – целая вечность. Идем в душ, затем завариваем твой отвратительный парагвайский чай. Потом придумаем, чем заняться. Оставайся на ночь, утром просто захлопнешь дверь…