Он не мог найти себе места, нервы отказывали – шарахался из угла в угол, дымил как паровоз. Свет не включал – непонятно почему, ведь его убеждали, что здесь безопасно. Время тянулось невыносимо медленно. Из полумрака проступали ободранные стены, висящие на соплях розетки, устрашающий крюк на потолке. Можно представить, сколько постояльцев, доведенных до отчаяния, им воспользовались… От такого напряжения действительно хоть в петлю! Гостиница «Анакостия» была, мягко говоря, не очень. Пятиэтажное кирпичное здание, опутанное угловатыми пожарными лестницами. Практически впритирку – еще пара зданий. Для кого построили этот «постоялый двор»? Впрочем, публики хватало, далеко не все сказочно богаты и согласны жить только в фешенебельных районах. Таксист был не в восторге от поездки в эту дыру, получил деньги и поспешил убраться. «Брутальный» латинос, сидящий за стойкой администратора, уверил, что это самый безопасный район и здесь постояльцу будет комфортно. Есть электричество, отчасти водопровод, канализация, а остальное уж – извините, а что вы хотели за пять долларов? Район готовится под снос, об этом неоднократно сообщали городские власти – значит, лет через двадцать его точно снесут…
Снимать покрывало со скрипящей кровати совершенно не хотелось. Георгий сидел на кровати, сжимая руками гудящие виски, пытался успокоиться. Кто он такой, чтобы брать на себя смелость вершить судьбу мира? Герой американских комиксов – «веселых картинок» жутковатого содержания, которые обожает местное подрастающее поколение? Но ведь это реально шанс – пусть бледная, но все же возможность все исправить! Он снова хватался за сигарету, обнаружил, что в пачке осталось только три штуки, лучше поумерить аппетиты…
Метаться надоело, Георгий лежал на кровати, проваливаясь в какое-то странное состояние, лишь поверхностно напоминающее сон. Но это не спасало, опять шатался по свободному пространству, вглядывался в циферблат на руке. Время практически застыло.
Осталась последняя сигарета – не выдержал, подошел к окну, стал жадно затягиваться. Ничего, можно спуститься к «ночному портье», спросить у него. Такое ощущение, что небо посерело. Нет, показалось, просто тучи раздвинулись – и снова сошлись. До рассвета – маленькая вечность. Но три часа он все-таки отвоевал у этого безвременья… Упитанные тучи окружили город. Моросил дождь – по грязному стеклу текли ручейки. В окрестных домах почти не горел свет. Георгий вздрогнул: между зданиями мелькнул огонек. Машина проехала. Может быть, Фил? Но нет, огонек больше не возникал, это была другая машина. Пора бы появиться Левинсону – или кто его заберет? Долго думает президент. О чем тут думать? Вариантов нет, он загнан в угол – и это единственный способ остановить безумие и сохранить хоть какое-то лицо…
Большаков застыл. В просвете между домами – примерно там, где мелькнули фары, – что-то шевельнулось. Показался человек – он шел к гостинице. Ничего конкретного, просто пятно. Следом еще двое, за ними – четвертый. Люди быстро приближались ко входу в «Анакостию». Спина вспотела, жгучий ком образовался в горле. Георгий застыл с тлеющей сигаретой, не донесенной до рта. Оставили за домом машину, дальше решили пешком, чтобы не светиться? Что-то другое? Город большой, у людей свои дела. Да как бы не так! Если неприятность может случиться, то она непременно случится! Он спохватился, бросил под ноги сигарету, затоптал. Засекли огонек? Машинально попятился. Люди в темном пересекли пустое пространство и подходили ко входу. Они становились четче – плащи, шляпы. Посланцы от Кеннеди не повалили бы такой гурьбой – с какой стати? Но как нашли? Кто знал, что он будет находиться в этой гостинице? Только все свои – Левинсон, предложивший это убежище, Марк Ромеро, Роберт Кеннеди…
Ничего себе «свои»! Попались в западню, товарищ полковник? Он задыхался от отчаяния, пытался успокоиться, найти решение. Натянул плащ, шляпу, приоткрыл дверь. Лестничная клеть, высокие потолки, мутное марево проникало сквозь широкие оконные рамы. Номер находился на четвертом этаже. Постояльцев в гостинице было мало, да и те спали. Снизу доносился гул голосов. Пока опросят «портье», выяснят, в каком номере постоялец… Он выскользнул за дверь, завертелся. Вломиться к кому-нибудь в номер, отсидеться? Да кто пустит? Та же самая западня, только с другого ракурса. Черный ход – внизу, за спиной администратора. Сквозные коридоры – увы. Полезная привычка – изучить обстановку, прежде чем вселяться. Но сегодня от нее – никакой пользы! Он бросился наверх – на последний этаж. Люк на чердак присутствовал, но требовалась стремянка, чтобы до него дотянуться. Он скатился на половину лестничного марша, стал карабкаться на подоконник. Где тут, интересно, пожарная лестница? Ржавый шпингалет задубел в деревянной раме, рвал его, сдирал кожу с пальцев. По лестнице уже поднимались. Быстро поднимались! Он возился с окаянной рамой, насилу отклеил створки. Рама открывалась тяжело, с пронзительным скрипом. Холодный ветер ударил в лицо. Он высунулся наружу. Пожарная лестница находилась слева – вся в «зигзагах», с рифлеными площадками на каждом этаже. В принципе можно дотянуться. Подался вперед, извернулся, схватился левой рукой за косяк.
– Он здесь, сэр! – ахнули за спиной. Агент прыжками преодолел оставшиеся ступени, схватил за щиколотку. Большаков вырвал ногу, ударил пяткой в грудь. Кажется, перестарался – бедолагу отнесло назад, он с воем покатился по ступеням! Григорий прижался к косяку. Вытягивал руку. Кажется, зацепился, оторвался от карниза, искал ногой ступень, нашел…
– Эй, вы, вниз! – заорал знакомый голос. – Ловите его у лестницы!
Третья попытка, мистер Майлз? Ну, что ж, возможно, что сегодня вам повезет… Карабкаться вниз смысла не было – спрыгнет прямо в объятия. Стиснув зубы, Георгий полез наверх – до крыши было рукой подать.
– Эй, ты куда? – с ядовитой усмешкой прозвучало из окна. На кудыкину гору, мистер Майлз! Плана не было, откуда ему взяться? Он видел краем глаза, как из окна на лестницу перебрался человек. Такое бы упорство – да на благие дела! Георгий рывком, вцепившись в поручни, перебросил ноги на крышу. Шляпу сорвало с головы. За бетонным бортиком простиралось ровное пространство – крыша была без уклонов. Наросты воздуховодов, телевизионные антенны… Куда бежать. Он перегнулся через борт, чтобы скинуть Майлза с лестницы. Выстрел грянул в упор, ошеломил. Стрелял ли Майлз на поражение? Большаков отшатнулся, бросился бежать куда глаза глядят – на обратную сторону дома. За спиной прозвучал язвительный смех. Права Франческа – натуральный злодей… Он пробежал часть открытого пространства, снова грохнул выстрел. Пуля прошла над головой. Георгий метнулся за кирпичную отдушину, побежал дальше, пригнув голову. Майлз топал за ним. До конца здания оставалось метров двадцать, рябил перед глазами бетонный барьер. Неподалеку – пожарная лестница, увы, не вариант – отличный способ получить пулю в макушку. Соседняя крыша находилась рядом, метрах в трех. Ничего невозможного, если есть соответствующие навыки. А есть у него такие навыки? Размышлять было некогда, страх отсутствовал. Георгий с разбега вскочил на бетонный бортик, прыгнул дальше.
Главное, вниз не смотреть. Он приземлился на соседнюю крышу обеими пятками, замахал руками, отставил ногу, чтобы не поехать. А вот у этой крыши был скат! Пусть не крутой, чтобы покатиться кубарем, но все же… Он балансировал почти на краю, удержался, мелкими шажками стал поднимать вверх. Майлз припозднился – споткнулся, искал выпавший пистолет. Возможно, этим и объяснялась сдавленная ругань. Когда он возник у края пропасти, Большаков уже бежал по коньку, смещаясь к противоположному краю. Стрелять резона не было, слишком далеко. Майлз разбежался, без усилий перемахнул через пропасть и вскоре выбрался на конек. Он бежал, сосредоточенно сопя. Вновь отчаяние поселялось в душе. Не успеть! Георгий выбежал к торцу строения. Почти на краю – наплыв со слуховым оконцем, правее от него – пожарная лестница. Если двинуться прямо к ней, съехать на пятой точке…
Но это была утопия. Ужас нарастал, он чувствовал, как ступни скользят по крыше. Георгий съезжал к краю обрыва – медленно, но от этого лишь острее испытывая страх. Он и не мог остановиться. И это было так далеко от пожарной лестницы! Бездна открывалась в полный рост – двор, какие-то деревья-доходяги. Пять этажей, бывает и выше, но человеку достаточно – если он не герой Голливуда… До провала осталось метра полтора, когда он догадался опуститься на колено, прижал ладони к крыше, отыскал пальцами неровность в стыке жестяных листов. Скольжение прервалось. Георгий перевел дыхание. Медленно поднимался, стараясь не смотреть вниз. Слуховое оконце находилось слева – раскрытое, ободралась вся краска. Вроде рядом, но проще до Москвы добраться, чем до него…
Майлз стоял в двух метрах от него, на краю конька. В руке пистолет, он язвительно скалился, в глазах переливался злорадный огонек. Это было скверно – ничем не лучше, чем навернуться оземь с пятого этажа. Большаков с усилием распрямил спину. Правая пятка отыскала выпуклость в поверхности крыши, внезапное падение теперь не грозило.
– Отбегался, Большаков, – прокомментировал Майлз. – Ну что ж, это должно было случиться. Не с теми ты решил сразиться, мог бы сразу это понять.
Слово «Большаков» он произносил практически без ошибок – видно, натренировался. Только с мягким знаком были проблемы.
– И что дальше, Майлз? – угрюмо бросил Георгий. – Как ты меня собираешься брать?
– Сам поднимешься, – пожал плечами Майлз. – А не поднимешься – дело твое. Ты убил Билли, с которым мы дружили полтора десятка лет, – скажи, какой резон мне оставлять тебя в живых? Ты – препятствие, досадная помеха, и не важно, каким способом это препятствие будет ликвидировано.
Майлз покосился через плечо. Кроме них, на крыше никого не было. И внизу не кричали. Заблудились помощники. Снизу неясно, куда сместились события, и по выстрелам трудно ориентироваться: акустика – штука обманчивая. «Может и пристрелить, – мелькнула мысль. – А потом скажет, что был вынужден».
– Надеюсь, у тебя есть полномочия, Майлз?
– Можешь не сомневаться. – Язвительная ухмылка не сходила с самодовольного лица. – Выполняется особое распоряжение генерала Кертиса Лемея, начальника штаба ВВС. Давно пора прикрыть вашу лавочку. Сначала не было доказательств, потом не могли поймать вас за руку, потом вы стали увертываться… Все, Большаков, это финал. Куба никогда не будет вашей – это дело принципа. И не важно, сколько крови при этом прольется. Джон Кеннеди будет низложен, с позором изгнан из Белого дома. Другого быть не может – скоро появятся доказательства его связи с советской разведкой. Ты ведь не просто журналист, Большаков?
– А ты неровно дышишь к нашей стране, верно, Майлз?
– Ненавижу вас… – Визави побагровел, глаза сжались в колючки. – Просто хронически не выношу, Большаков, уж прости. Вы не люди, вы не имеете права на существование, вас нужно устранять физически, желательно целыми народами, чтобы эта ядовитая бактерия больше не выделялась… Завтра мы нанесем такой удар, от которого Куба не устоит. Все сгорит в огне – чертовы коммунисты, ваши солдаты, все ваши долбаные ракеты… Хотите поиграть с ядерным оружием? Поиграйте, если успеете. Не получится у вас ничего, Большаков, нас больше, мы сильнее…
Он снова посмотрел через плечо, затем через другое. Свидетелей не было. Ядовитая улыбка стала растягиваться до ушей.
– Я передумал, Большаков, живым ты отсюда не уйдешь. Зыбко это, все равно ведь выкрутишься, нет? Извини, ты набросился на меня, я был вынужден применить оружие… – Майлз поднял пистолет, угрожающе засмеялся. – Сдулся, Большаков? Даже не попытаешь уда…
Георгий оттолкнулся пятками и бросился! Но только в сторону, к слуховому окну, вытянув обе руки, чтобы схватиться за раму. Мысль мелькнула: не оторвется? Оконце не оторвалось, но яростно заскрипело, перекосилось. Одновременно правая нога проделала дугу, ударила американца по коленке. Майлз не ожидал, нога подломилась, он ахнул от неожиданности, качнулся. Выстрел прогремел, и пуля ушла вбок. Пистолет выпал из руки, поехал к краю крыши. За ним отправился сам Майлз, махал руками, чтобы удержаться на скате, повалился на бок, но и это не спасло – он перевалился через край, с ревом полетел вниз…
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Жилы натянулись, руки отрывались от болтающейся рамы. Георгий забросил правую ногу за выступающую часть слухового сооружения, зацепился за что-то, перевел дыхание. Стал подтягиваться, перебирал руками. Оказавшись на другой стороне, пополз к пожарной лестнице, схватился за поручень…
Когда он спрыгнул на землю, округа стала пробуждаться. Открывались окна, шумели люди, напуганные выстрелами. Георгий бросился вдоль дома. Потрясающе! Майлз сверзился в груду бесхозных картонных коробок – метко, нечего сказать. Он ворочался в этой груде, мучительно стонал. Большаков не мог не задержаться. Майлз перекатился на бок, заорал от боли. Лицо перекосилось, глаза вылезали из орбит. Георгий нагнулся. Американец, похоже, сломал обе ноги – посадка вышла не совсем мягкой. И переломы были открытыми, во всяком случае, на одной ноге – неестественно выпирала кость, штанина взмокла от крови.
– Сочувствую, приятель, отслужил ты свой срок службы…
– Помоги… – прохрипел Майлз.
– Ты серьезно? Ничего не перепутал? – Георгий поколебался, но времени на сантименты не было, стал пятиться. Развернулся, побежал в подворотню. Он миновал арочный проход, пробежал мимо жилого дома, выбрался на широкую улицу, где изредка проносились машины. Телефонная будка находилась в десяти шагах от переулка. Ругая себя последними словами, он вошел внутрь, закрылся и набрал номер экстренных служб. Платы за такие действия таксофон не требовал. Отозвался оператор, Большаков скупо описал ситуацию: человек упал с крыши, находится в крайне тяжелом состоянии, приблизительный адрес…
– Назовите себя, мистер, – попросил оператор. Это было лишним. Большаков повесил трубку, пробормотал:
– А вы у нас гуманист, батенька…
Хорошо, что не вышел из будки. Из переулка выбежали трое, завертелись. Нашли, слава богу, потерявшийся вчерашний день! Разделились, один побежал в одну сторону, двое – в другую. Георгий рухнул на корточки, пригнул голову. Двое пробежали мимо будки, припустили дальше. Вот и делай после этого добрые дела… Видимо, рано он покинул свое убежище, терпения не хватило. Не успел добежать до переулка, как в спину прогремело:
– Я вижу его! Всем назад!
Георгий бросился в переулок. Опомниться не успел, как заскрипели тормоза, что-то ударило по бедру, и он оказался на крышке капота с распростертыми руками! Вот это да! Из салона таращились перепуганные глаза водителя.
– Джорджи, быстро в машину!
Левинсон? Он колебался.
– Да садитесь же быстрее! – кричал Фил. – Это не я вас сдал! Я понятия не имею, как они вас нашли!
Черт… Георгий бросился в машину, запрыгнул на пассажирское сиденье. Дверь захлопывать пришлось уже на ходу. Филипп взял с места в карьер. Трое выбежали навстречу с улицы. Двое успели отскочить, а третий тоже оказался на капоте, но не задержался, скатился с него.
– Да что же вы сегодня… – бормотал Левинсон, выворачивая руль. Бурлило что-то в животе, самое время повеселиться. Машина выворачивала на дорогу. Георгий обернулся. Поднимался пострадавший, держась за поврежденную ногу. Метались двое не пострадавших. Улица была пуста. Рычал мощный мотор, мелькали дома. На перекрестке Левинсон повернул направо, втиснулся в узкий проезд между зданиями. Филипп трясся от страха, это было заметно, но выполнял свою работу.
– Вы в порядке, Джорджи?
– Да, вполне. А вы?
– Не сказать. Перенервничал. Прибыл за вами, а тут такое… Выстрелы, какие-то люди бежали… Будем молиться, чтобы все закончилось благополучно. Я боялся, что вы на меня подумаете. Но это было бы странно, согласитесь. Видимо, вычислили особняк, где вы встречались с Робертом, опросили таксистов, работавших в том районе… У них большие возможности, могут привлекать значительные ресурсы…
– Я уже понял, Фил. Спасибо, что во второй раз вытащили из дерьма.
– Это моя работа, сэр… Да, забыл вам сказать: мы едем в отель «Мэйфлауэр». 1127, Коннектикут-авеню. Но зайдем с черного хода, нас не должен никто видеть…
К отелю подбирались какими-то мрачными закоулками. Красоты ночного Вашингтона оценить не удалось. Левинсон поставил машину у кирпичной стены без окон, дальше двигались пешком – по диагональной аллее, мимо зарослей кустарника, с которых почему-то не желала осыпаться листва. Посторонился человек, дежурящий в конце аллеи. Еще один – на крыльце – уступил дорогу. Гулко отзывались шаги в коридоре. Еще третий охранник заступил дорогу, вежливо попросил показать содержимое карманов…
В комнате было красиво. Высокий потолок с лепниной, картины патриотического содержания. Присутствующие натянуто улыбались, в воздухе витало напряжение… Кивнул старому знакомому Роберт Кеннеди – он сидел на стуле в углу, скрестив руки на груди. Из-за стола, где беспорядочно валялись бумаги, поднялся президент Кеннеди, протянул руку.
– Здравствуйте, мистер Большаков… Или Джорджи? Как вам будет удобно? Мы с вами уже встречались, я помню…
Надо же. Инкогнито из Петербурга? Волновались все присутствующие, напряжение просто зашкаливало.
– Рад вас приветствовать, господин президент. – Георгий пожал протянутую руку. – Обращайтесь, как вам удобно, это не важно.
– Присаживайтесь, Джорджи, будьте как дома. Персонал отеля не знает, кто здесь. Их припугнули национальной безопасностью, и они будут держать язык за зубами. К вам тоже убедительная просьба, Джорджи. Чем бы ни закончилась наша встреча, сохраняйте все в тайне.
– Разумеется, господин президент.
На этой встрече не было даже помощников. Страх впитался в лица и в души государственных деятелей. Но что-то еще он видел в их лицах. Не надежду ли? Кеннеди сел за стол, машинально перебирал бумаги. Он был взволнован, требовалась поддержка. Роберт помалкивал, и его обуяло волнение. Минута молчания казалась бесконечной. Американского президента было в чем-то жаль. Нормальный, в сущности, парень, попал между жерновами, вынужден лавировать, переходить на конспирацию. Совсем недавно, в начале августа, умерла при загадочных обстоятельствах Мэрилин Монро, с которой у Джона был тайный роман. Как, интересно, справлялся?
– Я правильно понял предложение вашего премьера, Джорджи? – как-то с усилием вымолвил Кеннеди. – Мы отказываемся от намерений сменить власть на Кубе, предоставляем Кубе гарантии безопасности, и вы вывозите с острова ракеты? Также мы должны демонтировать пусковые установки в Измире…
– Да, господин президент, таково условие премьера Хрущева. Мы не требуем это сделать немедленно, можно установить разумные сроки.
– Полгода… это, по-вашему, разумный срок?
Что поменялось в душной наэлектризованной атмосфере? Словно воздухом подуло. Начинается конкретная торговля?
– Хотелось бы побыстрее, господин президент. Эти ракеты направлены на Москву.
– Да, я понимаю… Хорошо, мы закончим демонтаж раньше. Но все равно это будет конец февраля – начало марта.
– Это разумные сроки, сэр. О ракетах можно подписать двустороннее соглашение. Уже завтра командование ВМС США должно начать отвод кораблей от Кубы. Снимается карантин – что следует из официального заявления. Войска, дислоцированные в южных штатах, а также авиационные группы возвращаются в места постоянной дислокации. Вам следует выступить с трибуны ООН, господин президент… или вашему вице-президенту – с докладом об отказе от каких-либо притязаний на Кубу. Навсегда. Вы отказываетесь от поддержки кубинской оппозиции.
– Но мы не можем отвечать за действия кубинской оппозиции, Джорджи, – подал голос Роберт.
– При всем уважении, господа, – это не так. Перестав получать поддержку, в том числе финансовую, они быстро потеряют силу и авторитет.
– Допустим. – Джон сделал сосредоточенное лицо. – Этот вопрос не столь значительный, он будет решен. В отличие от наших ракет в Турции, вы свои установки на Кубе демонтируете сразу и в ближайшее же время вывозите ракеты.
– Да, господин президент, мы не будем тянуть. Но существует технический регламент, последовательность действий – и вряд ли все это произойдет в один день. Но работы начнутся сразу, уверяю вас. Ракеты с пусковых установок будут сняты. Советский контингент будет вывезен в полном составе. Ведь ему нечего делать на острове? Допускаю, что останутся инструкторы для тренировок кубинских военнослужащих. А также оборонительное оружие для нужд кубинской армии.
Кеннеди поморщился.
– На этот раз действительно оборонительное оружие, господин президент, – добавил Большаков.
Роберт издал нервный смешок.
– Вы обязуетесь не менять где бы то ни было существующие границы? – спросил Джон. – В первую очередь это касается Берлина.
– Разумеется, господин президент. Границы Западного Берлина останутся незыблемыми.
– Черт… – Кеннеди откинулся на спинку стула. – Хорошо, я согласен…
Это был момент истины. Рубашка прилипла к спине, отмечалось затрудненное дыхание. Большаков уже не следил за своим лицом, а с последним явно происходили пертурбации. Облегченно выдохнул Роберт, подавил очередной смешок.
– Но мы должны выслушать решение премьера Хрущева, – напомнил Джон. – Поэтому ваша личная безопасность, Джорджи, для нас в приоритете. Здесь есть телефон, вы сможете позвонить в свое посольство. Пусть они пришлют за вами своих людей. Но, бога ради, чтобы не подъезжали к отелю, пусть остановятся за квартал – мы продиктуем адрес. Фил вас отвезет к месту встречи. Надеюсь, через два часа в Москве уже будут знать о нашем решении.
– Уверен, господин президент. Позвольте личную просьбу?
– Да, конечно, Джорджи. – Кеннеди удивился. – Все, что смогу.
– Не хотелось бы с судеб мира переходить на судьбу отдельного человека, но… Прошу гарантий моей безопасности, господин президент. В последние дни люди, связанные с ЦРУ и Пентагоном, объявили на меня охоту, несколько раз пытались задержать – и даже кое-что похуже… Уходя от преследования, приходилось нарушать закон, кое-кто получил травмы…
Братья озадаченно переглянулись.
– Но вы же никого не убили? – спросил Джон.
– О нет, господин президент…
– Тогда не вижу ничего невозможного, – пожал плечами Кеннеди. – Вам не о чем беспокоиться, Джорджи. Эти люди не посмеют ослушаться личного приказа их президента. Тем более что в этом больше не будет никакого смысла.
– Благодарю, Джон… простите, господин президент.
Хмарь какая-то навалилась, он держался из последних сил. От дикого напряжения осталась рваная боль в голове. Братья Кеннеди учтиво распрощались, поспешили уехать. Был телефонный звонок, поездка с Филом «огородами», передвижение в посольском микроавтобусе, который никто не посмел остановить. Шифрограмма в Москву ушла только под утро – на ее составление ушло немало мучительных минут. Трудно, но в принципе возможно заставить человека поверить, что все это придумал он, а не ты… Оставалось только потерять остатки нервных клеток. Вдруг Хрущев не согласится? Тогда полковнику Большакову останется только застрелиться. А у него даже пистолета нет. Пойти поискать среди картонных коробок?
28 октября Никита Хрущев объявил на заседании Президиума ЦК, что невозможно держать на Кубе ракеты, не вступая в конфронтацию с США. На этом же заседании решили сделать американцам предложение: демонтировать ракеты на Кубе в обмен на гарантии оставить в покое Кубу и обещание демонтировать «Юпитеры» в Турции. Это выглядело почти как победа и еще одно гениальное решение советского руководства. Через некоторое время было объявлено, что Кеннеди согласился с условиями Кремля. Приказ о сокрушительном ударе по Кубе повис в воздухе. Позднее оба лидера выступили перед нациями и объявили, что решение найдено, кризис преодолен. Каждая сторона считала, что именно она осталась в выигрыше. А уступки другой стороне – столь незначительные, что ими можно пренебречь.
– А ты неплохо выкрутился, Георгий, – признал резидент Слуцкий. – Действуй в том же духе, полковник, глядишь, и будет из тебя толк.
Висела на шее и целовала во все щеки Франческа – она не знала, что произошло, но новость о том, что они могут встречаться, девушке понравилась. Отдельная благодарность Господу выражалась за то, что его не убили и не упрятали за решетку.
– С меня сегодня пиво, – расщедрился Фрэнк Холлман, разливая по бокалам пенящуюся жидкость. – Давай, приятель, за мир и дружбу. – Чокнулись. – Представь, несколько дней мы находились на грани глобальной ядерной войны.
– Представляю, – согласился Георгий. – И только благодаря титаническим усилиям глав наших государств этот кризис удалось преодолеть.
– Как скажешь, – усмехнулся Фрэнк. – Ходили слухи об одном парне, внесшем свой вклад, но мало ли какие слухи ходят… Кстати, есть информация об еще одном парне, возможно, тебя заинтересует. Его зовут Шон Майлз, сотрудник ЦРУ, некоторое время сотрудничал с высокопоставленными деятелями из Пентагона. Лежит в больнице со сложными переломами обеих нижних конечностей. Ему буквально размозжило кости. К нормальной жизни он, по-видимому, не вернется. После выписки из больницы будет уволен из ЦРУ – а может, сжалятся, отправят куда-нибудь в архив или юридический отдел. Оценил новость?
– Жалко человека, – вздохнул Большаков, – Нелепая случайность – и вся жизнь насмарку.
Частичка правды все-таки выплыла. В прессу просочилась информация о существовании между Кеннеди и Хрущевым неофициального канала связи. Передаточным звеном являлся некий журналист Большаков. О его причастности к советской военной разведке не звучало ни слова, а сама установка канала связи ставилась в заслугу Джону Кеннеди. Но и здесь русские обманули! Газеты писали взахлеб, как Кеннеди в период Карибского кризиса обратился к Большакову за разъяснениями по поводу действий советского правительства. А Большаков, следуя указаниям из Москвы, активно лгал: мол, Москва поставляет Фиделю только оружие оборонительного характера. Это ввело президента в заблуждение и подорвало доверие к Большакову. Поэтому после 22 октября встречи Роберта Кеннеди и советского журналиста прекратились. В журнале «The Saturday Evening Post» появилась разгромная статья: на всем протяжении кризиса Советы дезинформировали президента через свое доверенное лицо – того же журналиста Большакова. Роберт Кеннеди предложил Георгию приехать к нему в Министерство юстиции. Теперь это можно было делать, не скрываясь.
– Джорджи, простите этих писак, – просил он. – И меня – за то, что не уследил за этими прощелыгами. Сами не ведают, что пишут. А может, отрабатывают заказ проигравшей стороны. Мы с Джоном так не считаем. Вы благородный и честный человек. А если и ввели кого-то в заблуждение, то потому, что сами в нем оказались. Поверьте, сотрудничать с вами – это большая для нас честь.
В начале декабря пришло официальное распоряжение: Большакова отзывали в Советский Союз. Вместо него в Вашингтон направлялся другой сотрудник. Целый час он сидел в оцепенении, не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что это было – маленькая месть Хрущева? Он был раздавлен и лишь усилием воли сохранял спокойствие. Насторожилась Франческа, но он молчал как партизан – не знал, как эту новость преподнести.
Расстроился Фрэнк Холлман, поносил злобные темные силы. К вечеру пригласил Большакова к себе в редакцию, назвав намечающееся мероприятие званым приемом. Подтягивались журналисты из других изданий, многим хотелось посмотреть на этого парня. Звенели бокалы с шампанским, смеялись женщины. Настроения не было, но приходилось соответствовать. Многие уже знали, что Роберт Кеннеди принес журналисту извинения за клевету в прессе. Он благодарил бога, что на приеме не было Франчески – девушка неважно себя чувствовала.
– Мистер Большаков, вы когда уезжаете? – спрашивали журналисты.
– Через два дня.
– Не связан ли ваш отъезд с неким недовольством, которое затаил на вас премьер Хрущев?
– Не думаю, Крис. Насколько помню, с премьером Хрущевым у меня ровные рабочие отношения, и нам нечего делить. И вообще, где он и где ваш покорный слуга?
– Мистер Большаков, что вы можете сказать о неуступчивости вашего премьер-министра? О его упрямстве уже слагают легенды.
– У вас неверные сведения, Натали. Мы постоянно идем вам на уступки. Посудите сами. Вы потребовали вывести ракеты с Кубы – мы вывели. Приказали убрать бомбардировочную авиацию – мы убрали. Потребовали отозвать Большакова – и вот я уезжаю. Но учтите, господа, больше уступок не будет!
Журналисты аплодировали, смеялись, кто-то уверял, что эта шутка тянет на шутку года. А Большакову, глядя на это, хотелось плакать.
– Ты уезжаешь? – вздрогнула Франческа. – Надолго?
Георгий подавленно молчал. Вселенская тоска сжимала грудь. Он победил, почему же у этой победы столь явственный привкус поражения?
– Ты уезжаешь… навсегда? – прошептала Франческа. До нее пока неважно доходило. Но дошло, окаменела. Руки стали холодными. Он не знал, что сказать, чем утешить, а врать не хотелось. Он уедет и больше никогда не увидит эту женщину, которую искренне любил. Никогда не увидит своего ребенка – тот всю жизнь проживет в Америке и, вероятно, не узнает, что у него есть русский папа. Это неправильно, противоестественно. Но он не мог ослушаться приказа. Свою родину он тоже любил – какой бы она ни была. Пакостно было на душе. Он обнял молчащую девушку, стал говорить какие-то глупости: что они еще встретятся, обязательно встретятся! Он когда-нибудь приедет, и они будут вместе. У ребенка должен быть отец! А пока можно писать письма, обмениваться фотографиями – он журналист, у него есть связи! Франческа не шевелилась, только лицо темнело. Потом забралась с ногами на кушетку, закрыла лицо руками и горько заплакала…
Он улетал из Америки – сникший, побежденный, с разрывающимся сердцем. «Ил-114» начинал движение. Франческа не пришла в аэропорт – это было выше ее сил. Бежала под иллюминатором взлетная полоса, отрывались шасси от земли. Он откинул голову на спинку сиденья, сжал тоску зубами. Георгий понятия не имел, как будет жить дальше, знал лишь одно – надо…