Раннох-хаус, Белгрейв-сквер, Лондон

8 ноября 1932 года, вторник

Который день туман.

Я совершенно одна в лондонском доме.

Как в ловушке: скоро свихнусь.

Ноябрь в Лондоне — это чертов кошмар. Да, знаю, настоящей леди не пристало так выражаться, но у меня нет других слов, чтобы описать этот сырой, густой как суп, промозглый туман, пробирающий до костей. Вот уже неделя, как он окутывает Белгрейв-сквер. Наш лондонский дом, Раннох-хаус, и в хорошую погоду не отличается уютом и удобством, но, по крайности, когда семья приезжает в столицу вместе с прислугой и во всех каминах весело пылает огонь, жить здесь терпимо. Однако сейчас я была в доме одна как перст, без прислуги, и холод тут царил невыносимый. Не хочу, чтобы вы сочли меня хрупким и изнеженным созданием, которое всегда мерзнет. Вовсе нет: дома, в замке Раннох, я вполне бодра и энергична. Морозными утрами я подолгу катаюсь верхом и в любую погоду сплю с открытыми окнами. Но лондонский холод — нечто уникальное. Он пробирает до самых костей. Так бы по целым дням и не вылезать из-под одеяла.

Собственно, у меня сейчас не было веских причин вылезать из-под одеяла, но строгое воспитание, полученное от няни, не позволяло расслабиться: по ее мнению, залеживаться в постели можно, только если у тебя двустороннее воспаление легких, не меньше. Эта мысль и заставляла меня по утрам вставать, надевать три джемпера и стремглав мчаться в кухню, где было хоть немного теплее.

В то утро я сидела в кухне, пытаясь согреться чаем, как вдруг услышала, что на коврик возле парадной двери шлепнулась почта. Поскольку почти никто не знал, что я сейчас в Лондоне, это было целое событие. Я вскочила и кинулась смотреть, что принесли. На коврике обнаружилось целых два письма. Ничего себе, как много, взволнованно подумала я, а потом увидела, что один из конвертов надписан знакомым небрежным почерком моей невестки. Этого еще не хватало, ну что ей понадобилось? Зануда-Хилли не из тех, кто пишет письма без острой необходимости. Ей жаль денег на почтовую марку.

При виде второго письма сердце у меня заколотилось еще сильнее. На нем был королевский герб, и оно пришло из Букингемского дворца. Я даже не дотерпела до теплой кухни и вскрыла конверт прямо где стояла. Письмо оказалось от личного секретаря ее величества.

Дорогая леди Джорджиана,

Ее Величество королева Мария просит меня передать Вам наилучшие пожелания и надеется, что Вы ничем не будете заняты во вторник, 8 ноября, и сможете составить ей компанию за ленчем. Ее Величество просит Вас прийти пораньше, например, без четверти двенадцать, поскольку хотела бы обсудить с Вами некое чрезвычайно важное дело.

«Да чтоб тебя!» — пробормотала я. Нет, решительно, надо отучаться от девчачьих выражений. Наверно, придется усвоить парочку настоящих взрослых ругательств — сугубо для личного пользования. Вам, наверно, кажется, что приглашение в Букингемский дворец — великая честь. Но в моей жизни эти приглашения случались слишком часто и вовсе меня не радовали. Видите ли, король Георг — мой двоюродный брат, а поскольку я живу в Лондоне, то королева Мария взяла привычку то и дело нагружать меня какими-нибудь «маленькими поручениями». Вообще-то поручения на поверку оказывались не такими уж и маленькими. Например, пошпионить за новой дамой сердца принца Уэльского, американкой. Или составить компанию гостившей в Англии немецкой принцессе и ее свите — а это было несколько месяцев назад, когда у меня не имелось ни прислуги, ни денег на еду, так что вышло неловко. Но, разумеется, королеве не отказывают.

Наверно, вам любопытно, почему королевская родственница живет одна, без прислуги, и с трудом сводит концы с концами. Печальная правда в том, что наша ветвь семьи очень небогата. Мой отец спустил большую часть своего состояния играя в азартные игры, а остальное потерял во время биржевого краха двадцать девятого года. Мой братец Бинки, нынешний герцог Раннох-ский, живет в семейном поместье в Шотландии. Может, я и могла бы жить с ним в замке, но его дражайшая супруга, Зануда-Хилли, ясно дала понять, что мне там не рады.

Я со вздохом повертела в пальцах письмо Хилли. Ну какого шута ей от меня надо? Я замерзла, стоя в холодном холле, поэтому вернулась в кухню, села у плиты и только тогда распечатала письмо.

Дорогая Джорджиана,

Надеюсь, ты в добром, здравии и лондонская погода милосерднее, чем осенние бури, которые у нас тут бушуют. Пишу, чтобы сообщить тебе о наших ближайших планах. Мы решили провести эту зиму в лондонском доме. Бинки еще слаб, поскольку долго пролежал в постели после того несчастного случая, а Пончик все простужается и простужается, поэтому я подумала, что нам не помешает немного тепла и цивилизации. Мы планируем прибыть в Раннох-хаус на следующей неделе или что-нибудь вроде этого. Бинки рассказал мне о твоих успехах в домашнем хозяйстве, поэтому, полагаю, нет необходимости дополнительно тратиться и заранее присылать прислугу, раз я уверена, что ты превосходно справишься и приготовишь дом к нашему приезду сама. Ведь я могу на тебя положиться, Джорджиана? А когда мы приедем, то Бинки планирует устроить для тебя бал или два, хотя я всячески напоминала ему, что мы и так уже вошли в немалые расходы на твой дебют в свете. Но Бинки беспокоится, он все-таки хочет пристроить тебя как следует, и я с ним согласна: одной заботой в эти нелегкие времена для нашей семьи будет меньше. Надеюсь, Джорджиана, ты проявишь благоразумие и не станешь пренебрегать молодыми кавалерами, которых мы тебе находим, как пренебрегла бедным князем Зигфридом, а ведь он такой воспитанный и учтивый и в будущем мог бы унаследовать престол. Позволь напомнить тебе, что ты не молодеешь. К двадцати четырем годам, а у тебя этот возраст не за горами, женщину списывают со счетов, не забывай об этом. Молодость так быстро отцветает!

Итак, будь любезна приготовить дом к нашему приезду. Мы привезем с собой лишь самую необходимую прислугу, поскольку сейчас путешествие обходится крайне дорого. Твой брат просит передать тебе самый горячий привет.

Твоя любящая невестка,

Хильда Раннох

Удивительно, что она не подписалась герцогиней Раннохской. Да, звали ее Хильда, но за глаза ее все называли Зануда-Хилли или просто Хилли. По-моему, Хильда — кошмарное имечко, если бы меня так назвали, я бы предпочла именоваться Занудой. Весть о том, что невестка в ближайшем будущем приедет, заставила меня глубоко задуматься. Надо срочно сообразить, как устроиться и чем заняться, чтобы не сидеть дома и не выслушивать нотации о том, какая я обуза для семьи.

Лучше всего было бы найти работу, но на такую удачу я уже давно не надеялась. На улицах было полным-полно безработных, и среди них — множество прекрасно образованных и дипломированных мастеров своего дела. Образование, полученное в дорогом швейцарском пансионе для девиц, научило меня лишь ходить с прямой спиной, держа на макушке книгу, бойко щебетать по-французски и помнить, где по рангу полагается усадить епископа на званом обеде. Меня готовили к замужеству, а больше ничему не выучили. Кроме того, не за всякую работу я могла взяться, если учесть мое происхождение. Встать за прилавок «Вулвортса» или за стойку в пивной значило бы повредить репутации семьи — ей бы это весьма не понравилось.

Приглашение в далекое путешествие — вот что мне срочно требовалось. Желательно куда-нибудь в Тимбукту или, по крайней мере, на виллу на берегу Средиземного моря. Тогда я была бы надежно защищена и от маленьких королевских поручений. «Ах, простите, мадам, я бы охотно пошпионила для вас за миссис Симпсон, но к концу недели меня ждут в Монте-Карло».

В Лондоне при таких тягостных обстоятельствах я могла обратиться только к одному человеку — к давней школьной подружке, Белинде Уорбертон-Стоук. Белинда — из тех, кто, как кошка, всегда приземляется удачно, на все четыре Лапы, точнее, в случае Белинды — на спину, назовем это так. Ее вечно приглашают на званые приемы и в морские круизы на яхтах, потому что она ужасно раскованна, сексуальна и строгими правилами не отличается — совсем не то что я. Проявить раскованность и сексуальность у меня и возможностей-то не было.

Недели две назад, приехав из замка Раннох в Лондон, я наведалась к Белинде в ее симпатичный домик в Найтс-бридже, перестроенный из конюшни, но обнаружила, что он стоит запертый, а Белинды и след простыл. Я решила, что она уехала в Италию со своей последней пассией, шикарным итальянским графом, который, к несчастью, был помолвлен с другой. Возможно, сейчас Белинда уже вернулась, а мое положение было настолько отчаянным, что погнало меня вон из дому в непроглядный туман. Если кто и придумает, как спасти меня от неминуемого нашествия Зануды, так это Белинда. Итак, я закуталась в миллионы шарфов и решительно шагнула за порог, в густую мглу. Ну и жуть творилась в городе! Туман приглушал все звуки, воздух был пропитан угольной гарью от множества печных труб, так что во рту у меня мгновенно возник противный привкус. Все дома на Белгрейв-сквер тонули во мгле, и я едва различала ограду сада посреди площади. Похоже, на улице не было ни души. Я пробиралась вперед почти что на ощупь.

Несколько раз я едва не повернула обратно, говоря себе, что золотая молодежь вроде Белинды в такую невозможную погоду в Лондоне сидеть не будет и я напрасно трачу время. Но все-таки я упрямо шагала вперед. Мы, Раннохи, не сдаемся ни при каких обстоятельствах. Я припомнила Роберта Брюса Ранноха, который продолжал штурмовать высоты Авраама в Квебеке, несмотря на несколько огнестрельных ранений, и дошел до вершины, дырявый как решето, но, прежде чем умереть, успел убить несколько врагов[1]. Да, не очень-то жизнерадостная история. Большинство историй о моих отважных предках заканчивается славной гибелью этих самых предков.

Я не сразу поняла, что заплутала. Белинда живет всего в нескольких улицах от меня, а я все шла, и шла, и шла… Прекрасно зная, что в таком тумане следует двигаться осторожно, маленькими шажками, и придерживаясь за решетки палисадников, я все же явно забрела куда-то не туда.

Спокойно, без паники, сказала я себе. Рано или поздно я попаду в знакомое место, и все будет хорошо. Только вот вокруг по-прежнему не попадалось ни души, и таблички на домах в такой мгле было не разобрать. Выбора не было — я поплелась дальше. Уж наверно, рано или поздно я выберусь к Найтсбриджу и «Харродсу» и увижу огни витрин. «Харроде» не закроется из-за таких пустяков, как туман. В Лондоне найдется множество людей, которым приспичивает купить гусиный паштет и трюфели — в любую погоду. Но я шла и шла, а «Харродса» было все не видать. Наконец я уперлась, кажется, в какой-то сад или сквер — точно определить не получалось. Неужели я сама не заметила, как перешла Найтсбридж и добралась до Гайд-парка?

Мне стало совсем не по себе. Тут-то я и различила за спиной шаги — медленные, неторопливые, тяжелые. Кто-то неотступно следовал за мной. Я обернулась — никого. Не глупи, сказала я себе. Может, это просто эхо твоих же шагов в тумане, потому что он искажает звуки. Я снова двинулась вперед, потом замерла и прислушалась. Отсчитала еще несколько тех шагов, прежде чем они стихли. Я шла вперед все быстрее и быстрее, и в голове у меня всплывали все ужасы, которые приключались в тумане с персонажами рассказов о Шерлоке Холмсе. Споткнувшись о поребрик, я все равно не сбавила темп и вдруг с разбега налетела на какую-то твердую преграду, ощутив, что впереди зияет пропасть.

Куда меня только занесло? Я ощупала преграду, едва различимую в тумане, пытаясь понять, что это. Твердый и холодный камень. Разве вокруг пруда Серпентайн в Гайд-парке есть каменный парапет? В лицо мне пахнуло промозглой сыростью, а в нос ударил противный запах гнили. Рядом что-то плескалось. Я наклонилась вперед, пытаясь понять, где я, и прикидывая, удастся ли перелезть через парапет и удрать от преследователя. И тут я едва не лишилась чувств, потому что меня крепко схватили за плечо.