Я осталась одна в пустом холодном холле, где веяли сквозняки. Обдумать свое грандиозное открытие я пока не успела. Кому сказать, что убийца хотел отравить не фельдмаршала, а самого царевича Николая? Не моим компаньонкам — это ясно. От них и так одни неприятности. Собственно, если бы леди Миддлсекс не подняла шум, то смерть фельдмаршала удалось бы выдать за сердечный приступ, и мы не попали бы в это ужасное положение, и кошмарный Патраску не шпионил бы за нами. Открыть тайну царевичу Антону я не могла — он ведь может оказаться отравителем, хотя мне с трудом в это верилось. Но он разбирается в химии, умен и, по словам Белинды, бесстрашен и любит опасность. Зигфрид и Матти? Но я сильно подозревала, что Зигфрид все сообщит Патраску. Матти вполне может решить, будто все это какой-то розыгрыш, и не пожелает воспринять всерьез. Итак, остается только один человек, кого я могу посвятить в тайну: сам Николай. Он имеет право знать, и у него могут наклюнуться свои подозрения.

Я отправилась искать Ники, но тут по холлу гулко разнесся звонкий мелодичный голос:

— Алло, дорогая!

Ко мне спешила мама, и за плечами у нее развевалась длинная норковая шубка.

— Вот ты где, моя радость, — сказала она. — Мы с тобой уже несколько дней живем под одной крышей, а толком ни разу не поболтали.

Она обняла меня, и мы поцеловались — вернее, как всегда, чмокнули воздух около щек друг друга. Мама выказывала пылкий интерес к любым брюкам, но обниматься с женщинами не очень любила.

— Это потому, что тебе не нравится появляться со мной на публике, — заметила я. — Я ведь твоя дочь, и мой возраст напоминает всем, сколько тебе лет.

— Что за гадости ты говоришь! Я обожаю проводить с тобой время, милая моя, — или обожала бы, если бы ты вела не такую пресную жизнь. Надо срочно как-то освежить тебя. Вчерашнее платье — это ужас. Оно отстает от моды на год и скрывает все самое выгодное, что у тебя имеется. Я знаю, бюст у тебя не очень пышный, но следует умело подавать то, что есть. Надо показывать мужчинам свой товар на витрине!

— Мама!

В ответ она рассмеялась тем переливчатым серебристым смехом, который покорял публику по всему миру. Потом взяла меня под руку.

— Ты все так же восхитительно стыдлива, моя милая. Подозреваю, это шотландское воспитание виновато. Подавляет естественные инстинкты. Пойдем-ка поболтаем как подружки, а? — Она повела меня за собой. — Если бы я знала, что окажусь запертой в этом кошмарном унылом месте на целую вечность, ни за что не поехала бы. Конечно, Макс обязан присутствовать, он ведь крестный Николая, но я преспокойно могла бы упорхнуть в Париж одна. Париж перед Рождеством такая прелесть, верно? Столько блеска.

Я не успела запротестовать, а мама уже протащила меня через холл и увлекла за собой в маленькую гостиную, где в камине пылал огонь. Собственно, по сравнению с остальным замком тут было на редкость приятно. У мамы талант — всегда и везде находить уютный уголок. Она удобно расположилась в кресле и похлопала по медвежьей шкуре на полу у своих ног.

— Садись, поболтаем. Расскажи мне все.

— Рассказывать особенно и нечего, — ответила я. — Я жила в Раннох-хаусе, но надеюсь, на зиму удастся куда-нибудь уехать, потому что Бинки и Хилли будут в городе. Хилли снова в положении.

— Силы небесные! У них ведь уже имеется наследник. Бинки или святой, или слепой, или оголодал. Не подумаешь же, что она и впрямь хороша в постели? Таит бездны страсти? Превращается в тигрицу, если ее возбудить?

Я подняла на маму глаза.

— Зануда — и бездны страсти? — И покатилась со смеху.

Мама тоже рассмеялась.

— Ты обязательно должна приехать и погостить у нас в Германии, дорогая, — сказала она. — Макс познакомит тебя с каким-нибудь симпатичным немецким (рафом. Кстати, почему бы нам не выдать тебя за кого-нибудь из шаферов Ники? Вот у молодого Генриха Шлезвиг-Гольштейнского денег куры не клюют.

— Спасибо, но в Германии я бы жить не хотела, — отказалась я. — Поражаюсь, как тебя на это хватает — ты там живешь и не вспоминаешь о Великой войне.

— Милочка, общество, в котором мы вращаемся, не имеет к ней отношения. Войну вели кошмарные пруссаки-милитаристы. Несносный кузен твоего отца, кайзер Вилли. О нет, тебе в Германии жилось бы отлично. Готовят прекрасно, разве что чрезмерно сытно, и вино отменное, а в Берлине так весело. Или можем подыскать тебе австрийского жениха, и живи в Вене. Этот город тебе понравится. Австрийцы умеют веселиться и совершенно не интересуются войнами и завоеваниями.

— А как же этот их новый — Гитлер? Он ведь австриец?

— Дорогая, нас недавно с ним знакомили. Такой смешной безобидный человечек. Убеждена, его никто не примет всерьез… Да, вернемся к женихам: есть еще брат Ники, Антон. Вот это добыча! Он мне и самой приглянулся, но поскольку Макс — крестный его брата… ничего не поделаешь, надо соблюдать какие-то приличия.

— Удивляюсь, что ты еще не рассталась с Максом, — заметила я. — Мне кажется, он совсем не твой тип. Не такой живой, как ты. По-моему, тебе больше по душе люди вроде Ноэля Кауарда, театральные[22].

— Конечно, да, но среди них слишком многие, как и душка Ноэль, голубки. Кстати, позволь предупредить тебя, радость моя, что и один из принцев в этом доме тоже такой — не по женской части. Говорю, поскольку слышала, что тебя прочат ему в принцессы.

— Ты про князя Зигфрида? — усмехнулась я. — Да, он уже сделал мне предложение и дал понять, что, произведя на свет наследника, я могу заводить любовников.

— До чего забавный народ эти мужчины. Такие чудаки. — Мама снова засмеялась. — Но мне сдается, что тебя интересует кое-кто другой. Некий О’Мара? — Увидев, как я покраснела, она засмеялась еще звонче. — Милая, этот кусочек тебе не по зубам. У него ужасная репутация. Беспутный ирландец. Не представляю, чтобы он остепенился и менял младенцам подгузники. И конечно, у него денег ни гроша, а деньги очень важны для счастья.

— Ты счастлива с Максом?

Огромные кукольные глаза распахнулись.

— Интересный вопрос. Порой меня разбирает скука, и я думаю, что уйду от него, но бедняжка так меня обожает, что я просто не могу его бросить. Знаешь, он ведь хочет на мне жениться.

— А ты что думаешь?

— Мне приходила в голову такая мысль, но сомневаюсь, что меня тянет стать фрау. Макс, конечно, знатный, у него титул барона и все такое, но я ведь буду фрау фон Штронхейм, а это совершенно не в моем духе. К тому же официально я, кажется, все еще замужем за тем невыносимо унылым техасцем, Гомером Клеггом. Он не признает разводов. Разумеется, если я очень захочу, то могу прокатиться в Рино, штат Невада, или куда там ездят, чтобы быстренько получить развод за деньги, но мне лень. Нет, дорогая, мой тебе совет: выходи замуж по расчету, а в любовники возьми кого-нибудь вроде О’Мары. Любовника выбирай с темными волосами, тогда ребенок будет похож на отца.

— Мамочка, ты говоришь нечто немыслимое. Просто поразительно, что я твоя дочь.

Она погладила меня по щеке.

— Сейчас я понимаю, что покинула тебя, когда ты была слишком мала. Но я не могла больше и минуты вытерпеть в том унылом замке. Никогда не понимала, отчего твоему отцу нравилось проводить там по полгода и бродить по вересковым пустошам в килте. Такое времяпрепровождение совсем не в моем духе, дорогая, хотя должна признаться: герцогиней мне быть нравилось. При таком титуле в «Харродсе» просто чудесно обслуживают.

Мама щебетала и щебетала, а я едва сдерживалась, чтобы не извиниться и не уйти, и непрерывно думала обо всем, что должна сейчас делать. Взгляд мой блуждал по гостиной. Вот пылающий огонь в камине. Вот какой-то портрет над каминной полкой. Я присмотрелась. С портрета на меня смотрел граф Драгомир или кто-то очень на него похожий.

Я поднялась и подошла поближе к камину, чтобы лучше разглядеть портрет. Изображенный на нем мужчина был моложе Драгомира, но костлявое лицо, резкие скулы и кошачьи глаза были те же. Однако кто станет вешать в замке портрет слуги? Я разобрала подпись в самом низу портрета — 1789 год.

— Что ты там изучаешь, милая? — осведомилась мама.

— Портрет на стене. Как по-твоему, он напоминает графа Драгомира?

— В этих краях они все на одно лицо, разве нет? — скучающим голосом протянула мама. — Это все гунны. Они тут так основательно грабили и насиловали, что теперь половина местных жителей похожа на них.

Я не могла отвести от портрета глаз. Он напоминал мне кого-то еще, кого-то знакомого, но кого? Глаза, именно глаза…

— Милая, я тебе уже сказала вчера за ужином, — у тебя с волосами просто катастрофа, — заметила мама. — Кто твой лондонский парикмахер? Тебе необходимо сделать «марсельскую волну». Пойдем ко мне в комнату, и моя Адель тебя причешет. Она чудо как ловко управляется с непослушными волосами.

— Потом, попозже, мамочка, — ответила я. — А сейчас у меня очень важные дела.

— Что может быть важнее, чем составить компанию скучающей в одиночестве матери?

— Мама, тут полным-полном дам, которые с величайшей охотой посидят и посплетничают с тобой.

— Они любят сплетничать по-немецки, а я его так и не выучила толком. Да и с французским у меня не очень, а я люблю быть в центре внимания — говорить, а не слушать.

— Всегда можешь взять в компанию Белинду. Вкусы у вас похожие.

— Твою подружку Белинду? — Мама свела брови. — Милая моя, поговаривают, что она попросту потаскушка. Ты видела, как она вчера вечером только что не вешалась на шею Антону? И потом, полагаю, не ночевала в своей постели. — Мама многозначительно подмигнула.

Меня позабавило, с какой легкостью она разглядела соринку в чужом глазу. Это мама-то считает Белинду потаскушкой! Подозреваю, тут штука в том, что зелен виноград — мама ведь сама признавалась, как ей нравится Антон.

— Значит, тебе придется поискать кого-то другого, кто будет тебя развлекать, потому что меня сейчас ждут на примерке платья, — сказала я. — Ты ведь слышала, Матти пригласила меня быть одной из подружек невесты?

Я точно знала, что примерка — убедительное оправдание для моей мамы. И верно:

— Тогда беги, дорогая, — отозвалась она. — Я слышала, что ее высочество привезла не кого-нибудь, а саму мадам Ивонн. Она немножко отстает от моды, но платья все равно шьет божественные. Какое оно у тебя, расскажи!

— Божественное, — коротко ответила я. — Будешь мной гордиться. Представляешь, я в нем даже элегантна.

— Тогда у нас остается надежда подцепить для тебя принца или графа, — сказала мама. — А теперь топ-топ, милочка. Не заставляй мадам Ивонн ждать.

Я воспользовалась случаем и ретировалась, оставив маму в уютном кресле у камина. Посреди просторного холла я остановилась. Что делать дальше? Отыскать Николая или сперва поговорить с графом Драгомиром? За что ни возьмись, все кажется таким бессмысленным. Захочет ли Николай узнать, что кто-то покушался убить его? А Драгомир? Мама, скорее всего, права, и его сходство со старинным портретом объясняется простым совпадением. Вряд ли Драгомир — тот же, кто был изображен на портрете 1789 года, если только он не бессмертный вампир. Эту нелепую мысль я сразу попыталась отмести, но она упорно возвращалась. Драгомир по всем статьям смахивал на вампира: тут и бледность, и худоба, и изящные манеры, и немигающий взгляд по-кошачьи светлых глаз. «Че-пу-ха!» — вслух произнесла я, решительно и громко, как леди Миддлсекс. И напомнила себе: ты ведь сама уже решила, что вампиру незачем отравлять жертву, он бы действовал иначе. Подсыпать яд за банкетным столом — поступок, на который решился бы только человек, и при этом отчаянный и дерзкий человек.

Я блуждала по пустынному замку, галереям и залам, пока не услышала голоса и не набрела на компанию, собравшуюся в салоне перед банкетным залом — в том самом, куда вынесли тело фельдмаршала после злополучного ужина. Заметив царевича Николая, я направилась к нему, но тут кто-то сказал по-французски у меня над ухом: «А кто эта прелестная молодая особа?», и тогда-то я поняла, что вокруг — главы царствующих семейств, прибывшие сегодня утром. Мне, конечно, стало ужасно неловко, потому что я была скорее укутана, чем наряжена. И совсем неловко мне стало, когда из толпы возник Зигфрид, взял меня под локоть и произнес по-французски:

— Мама, позвольте представить вам Джорджиану, кузину короля Георга.

Я неуклюже сделала реверанс и смущенно пробормотала: «Ваше величество…»

— И как свободно вы творите по-французски!

Я всего-то и пролепетала, что слова «Ваше величество», так что меня явно перехваливали, и это было подозрительно. Затем я была представлена королю, отцу Зигфрида, и тут прозвучал гонг к обеду, поэтому меня усадили за стол вместе со всеми, а поговорить с Николаем я не успела. Слева и спрам сидели какая-то графиня и престарелый барон, оба изъяснялись со мной весьма высокопарно, а когда поняли, что общих знакомых у нас нет, принялись переговариваться, словно меня тут и не было: «Скажите, а что делает этой зимой Жан-Клод? Снова поедет в Монте-Карло? На мой вкус, туда нынче повадился всякий сброд. А Жозефина? Как ее ревматизм? Я слышала, она отправилась в Будапешт на воды? Мне кажется, эти лечебные ванны на источниках так негигиеничны, а по-вашему?»

Я умудрялась есть и отвечать, когда со мной заговаривали, и в то же время незаметно наблюдала, что происходит за столом. Лакеи появлялись и исчезали очень проворно, и я поняла: дерзкий убийца вполне мог выскользнуть из ниши, быстро подсыпать яд и снова скрыться незамеченным. Гораздо легче провернуть это, когда все за столом заняты беседой.

Я обвела взглядом зал. Если на другом конце стола кто-то произносит тост, остальные смотрят только на него. Нет, все равно такое преступление кажется невыполнимым. С каким облегчением я сказала бы «это был сердечный приступ, и успокоимся на этом»!

Но ведь убить пытались царевича Николая, и убийца до сих пор разгуливал среди нас.

Одно блюдо сменялось другим: я одолела густой жирный суп со сливками, затем говядину с кислой красной капустой, потом вкуснейшие сливы, запеченные в тесте и посыпанные сахарной пудрой. Едва обед завершился, я встала и попыталась перехватить царевича Николая на выходе из зала.

— Мы можем где-то уединиться и поговорить с глазу на глаз? — приглушенно спросила я. — Выяснилось нечто важное — насчет фельдмаршала Пирина.

Николай удивленно ответил:

— Хорошо. — Потом огляделся. — Пойду поищу Антона.

— Нет! — вырвалось у меня громче, чем надо. Кое-кто поблизости обернулся. — Нет, — повторила я. — Это я скажу только вам, а вы сами решите, кому потом рассказать, а кому нет.

— Будь по-вашему, — Николая, кажется, моя просьба позабавила. — Где мы устроим наше секретное совещание?

— Где угодно, лишь бы этот несносный Патраску не подслушал.

— Кто знает, по каким углам шмыгают его подручные? В таком замке шпионить очень легко. Проклятье! Помяни черта — он и явится! — буркнул Николай, потому что откуда ни возьмись возник Патраску и зашагал прямиком к нам.

— Так, вы, английская дама, — сказал он, — будьте любезны пройти со мной. Вы должны мне немедленно кое-что объяснить.

— Я вам потребуюсь? — спросил Николай.

— Нет, только молодая особа.

Делать было нечего — за спиной у Патраску стояли двое подручных, а поднимать суматоху и шум мне не хотелось.

— Тогда увидимся позже, — сказала я вслед Николаю и обернулась к Патраску, который стоял слишком близко ко мне. — Итак, в чем дело?

— Скоро узнаете, — ответил тот.

Он целеустремленно зашагал вверх по лестнице, которая вела в комнаты для гостей. Я последовала за ним. Вот и моя комната. Патраску настежь распахнул дверь. У постели застыла перепуганная Принци.

— Будьте так любезны, объясните, что вот это такое, — сказал Патраску, выдвинул ящик комода и указал на крошечный стеклянный флакончик.

— Понятия не имею, и откуда он взялся, тоже не знаю, — ответила я.

— Зато я отлично знаю, — торжествующе заявил Патраску. — Я пришел к выводу, что именно в этом флаконе и был яд. — Он снова придвинулся слишком близко и навис надо мной, нагло ухмыляясь. — У меня с самого начала были на ваш счет подозрения. За ужином вы сидели напротив фельдмаршала. И зачем бы английскому королю присылать вас к нам на свадьбу? Почему не послать родную дочь, принцессу, ведь это было бы уместнее?

— Потому что княжна Мария-Тереза просила прислать именно меня, мы с ней дружим еще со школьных лет, и она хотела, чтобы я была подружкой невесты. Поэтому королева решила, что удастся одним выстрелом убить двух зайцев, образно говоря.

— Не беспокойтесь, как только телефон наладят, я позвоню насчет этого в Скотланд-Яд — получу подтверждение.

Я улыбнулась уголком губ. Скотланд-Яд! Это он про Скотланд-Ярд.

— О да, позвоните, сделайте такое одолжение. Вы полагаете, что я приехала из далекой Англии нарочно, чтобы убить фельдмаршала, о котором раньше даже не слышала?

Я попыталась изобразить беззаботный смешок, но получилось так себе. Каких только ужасов не рассказывают о заграничном правосудии, а для Патраску я легкая мишень.

— Какой у меня, по-вашему, мотив? С чего мне убивать фельдмаршала? Я в Румынии впервые в жизни. И никого из собравшихся не знаю.

— О, мотив мне приходит на ум не один. Как я слышал, болгарские царевичи недолюбливают этого военачальника. А вы с ними в родстве, верно? Может, вы сговорились с ними и убили Пирина для них.

— В таком случае, — парировала я, — мы могли бы с легкостью представить смерть фельдмаршала как сердечный приступ, и никто бы даже не усомнился. К тому же с какой стати мне вовлекаться в болгарскую политику, пусть я и в родстве с царевичами?

— Ради денег. — Патраску обнажил в ухмылке острые зубы. — Говорил я, за деньги кто угодно согласится на что угодно. А у вас денег нет, это мне сказал спутник вашей матери.

— Может быть, меня воспитывали и без денег, но зато воспитали во мне честность, — высокомерно сказала я. — Будь у меня острая нужда в деньгах, я давно бы сделала выгодную партию и вышла замуж. Ваш наследник престола уже делал мне предложение.

— Знаю — Патраску небрежно отмахнулся. — Я всегда все знаю — служба такая.

— Если бы я вышла за него замуж, то вряд ли начала бы свой брак с войны между балканскими странами, как вы думаете?

— Но я слышал, что вы ему отказали, — со знанием дела заметил Патраску.

Он повернулся к одному из подручных, что-то коротко бросил на незнакомом мне языке. Полицейский вытащил носовой платок, обернул им флакончик и извлек из ящика. Затем бережно, не разворачивая платок, протянул Патраску.

— Уверяю вас, моих отпечатков пальцев там нет, — сказала я. — Скорее всего, вы установите, что это обыкновеннейший аптечный пузырек и раньше там было чье-нибудь лекарство от головных болей.

Не разворачивая платка, Патраску ловко вытащил пробку, понюхал горлышко флакона, потом быстро отвел руку.

— Не было там никакого лекарства от головных болей, — заявил он. — И отпечатки пальцев я на нем найти не рассчитывал. Предусмотрительный и хитрый убийца стер бы их.

— Даже самый глупый убийца выбросил бы флакон за окно, и там он лежал бы в глубоком сугробе до самой весны, пока снег не сойдет, — сказала я. — А к тому времени убийца уже был бы далеко-далеко.

Патраску посмотрел на окно и поразмыслил — видно, туго соображал.

— Неужели даже вам непонятно, что меня пытаются… как это? Подставить? — сказала я.

Точнее, я сказала «переложить на меня вину», потому что говорили мы по-французски, а я помнила только слово «подставка», которое относилось к сервировке стола и явно не подходило к случаю.

— Зачем бы настоящему убийце сохранять улику? Он бы избавился от нее сразу же. В таком огромном замке, где так много закоулков, всяких ниш и щелей в стенах и в полу, спрятать флакончик проще простого. Или можно было держать его при себе. Но убийца подбросил его мне!

Патраску помолчал.

— Только очень хитрый преступник — точнее, преступница — придумал бы такой трюк: отвести от себя подозрения, изобразив, будто кто-то ее подставил, — наконец сказал он. — Я изложу вам свое мнение, английская дама. Я считаю, что вы с вашим английским приятелем ловко сговорились — с тем самым, который нарочно увез тело фельдмаршала, чтобы я не успел осмотреть труп или допросить вашего дружка.

Я усмехнулась.

— Он, кстати, и не англичанин, а ирландец.

Патраску со скучающим видом отмахнулся.

— Англичане, ирландцы — для меня вы все одинаковы. Я уже наслышан об этом мистере О’Маре. Он был замешан в одном скандале в казино, насколько мне помнится. И он очень не прочь подзаработать. Но не тревожьтесь, я отряжу за ним в погоню своих людей, его привезут, и мы узнаем всю правду.

— Не делайте глупостей, — посоветовала я. — Королева Англии будет возмущена, когда узнает, что со мной, официальной представительницей королевской семьи и страны, обходятся таким неподобающим образом. Княжна Мария-Тереза, моя давняя школьная подруга, тоже будет возмущена, если я все ей расскажу.

Патраску взял меня за подбородок и притянул поближе.

— Мне сдается, вы не понимаете, во что влипли, молодая леди. В моих полномочиях арестовать вас и посадить в тюрьму, и уверяю вас, наши румынские тюрьмы — место не из приятных: там и крысы, и всякая зараза, и безжалостные преступники… И порой минуют месяцы и годы, прежде чем дело доходит до суда. Но поскольку вы тут по такому торжественному случаю, я проявлю снисхождение. Ограничусь тем, что запрещу вам покидать пределы замка без моего дозволения.

Его ногти царапали мне кожу, но я не намеревалась выдавать полицейскому свой испуг.

— Поскольку я прибыла на свадьбу, а она на следующей неделе, вряд ли я покину замок, — ответила я. — Кроме того, вдруг снова начнется снежный буран, и тогда мы все еще долго отсюда не выберемся.

Патраску навис надо мной еще ближе. От него несло чесноком и еще какой-то дрянью.

— Поскольку вы так упорно настаиваете, что невиновны, — прошипел он, — то уж наверно у вас есть свои предположения насчет убийцы. Кто он, по-вашему? Может, Драгомир? Говорите, что все видели, — так, может, видели, как Драгомир подсыпал что-то в бокал? Подумайте хорошенько, молодая особа, если хотите после свадьбы вернуться домой, а не сесть в тюрьму.

Тут я поняла, что Патраску вовсе не так глуп, как кажется. Он решил запутать меня, чтобы я, выгораживая себя, показала на Драгомира. Но Патраску не знал, какой стойкостью и храбростью отличаются британские девушки. Они не разражаются слезами, когда свирепые иностранные полицейские угрожают им тюрьмой. И, хотя у меня были свои подозрения насчет Драгомира, я уж точно не собиралась делиться ими с Патраску.

— Если хотите знать мое мнение, — спокойно ответила я, — по-моему, вам стоит подумать, не замешаны ли тут вампиры.