Луиза стояла перед пресвитерианской церковью Маунт-Плезант и смотрела, как розовый страус поднимается по ступеням и проходит внутрь. Для января солнце светило по-летнему тепло и ярко. Распорядители-мужчины были одеты в костюмы-тройки с гавайскими узорами, а распорядительницы — в платья с ананасовым принтом. Пожилые мужчины в подтяжках и галстуках с мультипликационными персонажами стояли на тротуаре и беседовали с женщинами средних лет с феерическими крылышками за спиной. Везде пестрели панамы и фасцинаторы, и почти у каждого на одной руке была кукла.

— Я не думала, что это будет вот так, — сказала Констанс, стоя рядом с Луизой.

— Он сказал, что это будет как похороны Джима Хенсона, — ответила Луиза.

Констанс пожала плечами.

— Если это было достаточно хорошо для Джима Хенсона... — сказала она.

— Вот именно, — согласилась Луиза.

Она уже сомневалась, стоило ли позволять Марку организовывать службу, когда получила рассылку от БХК о «проводах весёлых, а не унылых» и «праздновании восхождения Нэнси и Эрика Джойнер во СЛАВУ». Но Марк заверил её, что всё пройдёт со вкусом. Он сказал, что уже поговорил с пастором, и напомнил, что члены БХК — в первую очередь христиане, и только потом кукольники. Он спросил, собирается ли она ставить под сомнение каждый его шаг, потому что если да, она может планировать всё сама, а он, возможно, вообще не придёт. Луиза отступила, стараясь поступить по-взрослому.

— Что не так с этими людьми? — проворчала тётя Хани, подкатываясь к ним на своих ходунках.

— Это как похороны Джима Хенсона, Мимэ, — сказала Констанс.

— Кто? — огрызнулась тётя Хани, пока Мерси и тётя Гейл помогали ей преодолеть неровный тротуар.

— Умер кукловод, милая женщина, — проговорил проходивший мимо настоящий клоун в огромных ботинках и радужном парике. — Куклы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения.

— Видите? — сказала Мерси. — По-моему, это мило.

— Если кто-то из них попытается меня обнять, я достану пистолет и пристрелю его на месте, — прорычала тётя Хани.

Внутри церкви распорядитель в гавайском костюме провёл их сквозь шум, буйство красок, перьев и меха к ряду, зарезервированному для семьи. Они сели — единственные люди во всём зале в тёмных траурных одеждах, выделявшиеся, словно пятно гнили. Все вокруг них были в пачках и тиарах, цилиндрах и с тростями, с закрученными в умопомрачительные дуги усами и блестящими мушками на щеках. Кто-то на балконе играл на укулеле, и время от времени кто-нибудь дул в праздничный тёщин язык — что было вполне ожидаемо, ведь они лежали на каждой скамье вперемешку с казу.

Все носили кукол на правых руках, и все куклы разговаривали друг с другом. Обезьяны-астронавты болтали с медведями-полицейскими, а зелёные свиньи обнимались с фиолетовыми драконами, один из которых действительно выдыхал ноздрями дым.

Луиза встала и протолкалась к памятному столу в передней части церкви. На фотографиях были её мама и папа на съездах кукольников, мама и папа в зрительном зале на кукольных представлениях, они же, погружающие ящики с куклами в машину и выгружающие их обратно. Если бы вы замешкались возле мамы Луизы, она и вас заставила бы загружать машину.

Центральным элементом стола была коробка для салфеток из зелёного мрамора, и Луиза с ужасом поняла, что это урна, которую она выбрала. Марк настаивал, что родители хотели кремации, и никто не смог найти никаких указаний на обратное. Когда Луиза позвонила в бюро «Стурс» и ей ответили, что подписанный Марком контракт расторжению не подлежит, она погуглила и узнала, что многие семьи хоронят урны с прахом в обычной могиле. Так что — кремация.

За урной стояли две рамки с карикатурами на её родителей. Карикатурный папа смотрел через толстые очки на школьные доски, исписанные уравнениями явно не человеком, разбирающимся в математике. Его щетинистые усы свисали до самого подбородка; должно быть, это был недавний рисунок, потому что на одной ноге у него был ортопедический сапог. На заднем плане позировала группа медведей, одетых как гангстеры, и Луиза догадалась, что художник имел в виду «Чикаго Беарс».

— Не те медведи, — тихо сказала она себе.

Карикатура на маму демонстрировала безумную улыбку, и, конечно же, на её правой руке сидел Папкин с точно такой же широкой ухмылкой. Луиза подумала, не должен ли был Папкин отправиться в крематорий вместе с мамой, но от мысли о том, что папе придётся целую вечность делить урну с прахом Папкина, у неё перехватило дыхание. Папкин, хотелось верить, сейчас лежал в кузове мусоровоза, едущего на свалку. Она ощутила укол вины за содеянное, но тут же подавила его. Ей никогда в жизни не хотелось снова видеть его мерзкую улыбающуюся рожу.

За спиной мамы и Папкина художник нарисовал каждую мамину куклу. Сорок лет кукольного искусства заполняли холст: Монти Дог из «Бродяги в яслях», Дэнни — Дракон Воображения, Космическое Сияние, Мью-Мью и Роджерс, Человек-Наизнанку, Судья Здравомыслов, Прилипала-Задавака, Мистер Нельзя, Пиццафейс, Сестра Причудливая, ослик Донки...

— Луиза, — произнёс голос за её спиной.

Она повернулась к единственному человеку в зале, который не выглядел готовым затянуть хором «Пафф, волшебный дракон». На нём была белая сутана, лицо его пылало краснотой, и он щурился на неё сквозь крошечные очки. Он протянул руку.

— Преподобный Майк. Это, конечно, сильно отличается от наших обычных служб.

Он улыбнулся царившему вокруг хаосу.

— Спасибо, что приняли нас, — сказала Луиза, оглядывая толпу. — Извините за это безумие, но моя мама...

— Замечательное безумие, — перебил преподобный Майк, сжимая её ладонь в своей влажной руке. — В духе вашей мамы. Она хотела бы именно этого.

Тут Луиза увидела Марка, шагавшего по проходу в сирсакеровых шортах, таком же пиджаке и красном галстуке. К её ужасу, на ногах у него были сандалии.

— А вот и виновник торжества! — воскликнул преподобный Майк и поспешил навстречу Марку.

Казалось, его знали абсолютно все. Луиза увидела Джуди, главного кукловода БХК, которая обнимала его. Люди с куклами жмакали Марку руку, демонстрировали свои вращающиеся галстуки-бабочки, а он пожимал лапки их куклам, принимал их пушистые объятия и громко хохотал над их шутками. Луиза чувствовала себя рядовой гостьей на сольном концерте Марка Джойнера. Точно так же её всегда заставляла чувствовать себя мама, когда приходила к ней в школу.

— Прошу всех занять свои места! — загремел из динамиков усиленный микрофоном голос преподобного Майка. Его лицо едва виднелось за кафедрой.

Луиза опустилась на скамью к своей унылой семье, пока остальные рассеживались. Преподобный Майк расплылся в улыбке, глядя на собравшихся.

— Воскликните Господу, вся земля! — произнёс он. — Служите Господу с веселием; идите пред лице Его с восклицанием!

Тут же барбершоп-квартет кукол запел «Этот маленький свет мой». Луиза взглянула на программу, но имена слились перед глазами в бессмысленный кавардак, поэтому она просто позволила службе захлестнуть себя. Кукловоды сменяли друг друга у микрофона, рассказывая истории о её маме. Иногда истории рассказывали их куклы. Кукольная мышь поведала очень длинную байку о том, как её подруга Мью-Мью потеряла голос и как ей было грустно. Один кукловод спел своё посвящение, другой прочитал стихотворение, а старик с пышной белой бородой и конским хвостом исполнил панегирик в технике телесной перкуссии, ритмично похлопывая себя по груди, бокам и щекам и издавая серию выразительных щелчков и хлопков.

Луиза уставилась на мраморную коробку для салфеток, пытаясь убедить себя, что мама и папа действительно внутри. Что женщина, ставившая кукольные спектакли о вреде наркотиков и о славе Господней, и мужчина, объяснявший ей математические основы перспективы, покоятся теперь вместе в виде горстки пепла — словно нагар, который выгребают из мангала, ссыпают в пакет и выбрасывают в мусор.

Мужчина с пластиковыми игуанами, пришитыми к плечам зелёного клетчатого пиджака, поднялся и начал рассказывать, как они с мамой Луизы подменяли двух пьяных кукловодов на съезде, импровизируя на ходу. Зал заходился от смеха.

Когда родители Луизы переехали в Чарльстон, им приходилось растить двухлетнего ребёнка и новорождённого на скромную зарплату научного сотрудника. Мама Луизы семь лет проработала актрисой, так что никаких сбережений у неё не было, а любая помощь со стороны семьи папы приносила больше проблем, чем пользы. Единственным их активом был дом, унаследованный Нэнси от семьи, и ему было уже почти четверть века. Детская одежда доставалась по наследству от Констанс и Мерси, тарелки и стаканы покупались в Секонд-хенде, еда состояла преимущественно из полуфабрикатов. Они не ходили в кино, у них не было телевизора, поэтому мама обходилась тем, что было под рукой. И этим «чем-то» был Папкин. Единственное, что она принесла в брак, кроме дома.

Папкин рассказывал им истории о своих приключениях в Тикиту-Вудс, а мама сооружала для его сказок декорации: бумажные деревья, картонные горы и реки из мятой полиэтиленовой плёнки. Из бумажных пакетов она мастерила Папкину друзей, и в течение многих лет на носках каждой пары её детей были нарисованы рожицы, превращавшие их в кукол.

Кто-то подал Нэнси идею вести кукольный кружок в детском саду при церкви. Она взяла в библиотеке самоучитель по чревовещанию и придумала номер, где объясняла Папкину библейские сюжеты, которые тот вечно искажал. Вскоре ей стали платить по десять долларов за день выступлений, затем она взяла на себя Детскую проповедь, потом её стали приглашать другие церкви. Она начала покупать материалы для создания настоящих кукол, что позволило брать уже серьезные гонорары. Это вывело её в круг кукольных фестивалей и конвентов, привело к масштабным шоу, к большим куклам, и в конечном счёте — вот к этому всему.

Каждый человек в этом зале, каждая история, каждая песня, каждое воспоминание — всё началось на полу дома, где толком не было мебели, с мамы Луизы, отчаянно пытавшейся развлечь двух малышей с помощью одной лишь истасканной кукольной перчатки, прослужившей ей всю жизнь, и всего, что она смогла откопать в мусоре.

Вдруг Луизе безумно захотелось рассказать Марку о своих чувствах, узнать, чувствует ли он то же самое, разделить это переживание с единственным человеком в мире, способным её понять. Она обернулась, чтобы найти его глазами на скамьях, и в этот самый момент преподобный Майк назвал его имя.

— А теперь Марк Джойнер, сын Нэнси и Эрика, хотел бы завершить нашу службу особой песней.

Марк поднялся, и словно из ниоткуда в его руках появилась гитара. Он вышел к алтарю, провел по струнам и произнёс:

— Мои родители любили эту песню. Я знаю, им было бы приятно услышать её сегодня.

Он взял несколько открытых аккордов и запел «The Rainbow Connection». Луиза не слышала его пения со школы. Его голос звучал хрипловато и слегка давал трещину, но был сильным и искренним, и когда он дошёл до второго припева, Марк крикнул:

— Все вместе!

И толпа из двухсот кукольников подхватила мотив. Затем Марк скомандовал:

— А теперь только казу!

Все достали казу, и церковный зал заполнился единым гулом, когда сотни людей зажужжали следующий куплет. Луиза почувствовала себя так, словно её ударили по лицу. Это было абсолютно, на сто процентов идеально.

Она больше не собиралась спорить с Марком. Ей вообще не следовало с ним спорить. Она не позволит дому встать между ними. На самом деле, она даже не станет переводить его долю от продажи в трастовый фонд. Он был взрослым мужчиной и заслуживал соответствующего обращения: если он хочет спустить свою долю на поиски сокровищ — пусть будет так.

Может, на этот раз ему повезёт. Это не её жизнь. Это не её деньги. Половина принадлежит ему.

Песня закончилась, и Луиза аплодировала так же отчаянно, как и все остальные. Аплодисменты переросли в стоячую овацию, и она чувствовала, что Марк это честно заслужил. Он шагал по проходу, обмениваясь хлопками ладоней с куклами и их владельцами, а преподобный Майк поднял руки и возгласил:

— «Господь Бог твой среди тебя, Он возрадуется о тебе с веселием, будет торжествовать о тебе с ликованием»! Идите же и торжествуйте в этом мире с ликованием!

Зал взорвался криками, с балкона грянул марш «When the Saints Go Marching In» на сотнях казу, а сверху посыпалось конфетти, кружась и сверкая в воздухе. Загудели праздничные тёщины языки, затрещали хлопушки — казалось, наступил Новый год. Луиза поднялась и пошла за братом.

— Я буду ждать вас в машине, — бросила она своей семье, пробираясь вдоль скамьи.

Луиза протолкалась сквозь толпу драконов, динозавров и странных пушистых созданий с длинными руками, яркими ртами и глазами из шариков для пинг-понга, запрудивших проход. Наконец она выбралась на крыльцо, где Марк стоял, пожимая руки и раздавая шутки. Она положила руку ему на плечо.

Он обернулся, и, увидав Луизу, мгновенно сменил выражение лица на совершенно непроницаемое.

— Ну давай, — сказал он. — Это было неуместно, это было безвкусно, это подходило для мамы, но не для папы, я снова всё испортил.

— Это именно то, чего хотели бы мама и папа, — сказала Луиза. — Ты был великолепен.

Марк опешил.

— Круто, — выдавил он. — Странно только, что ты сама ничего не сказала.

— Прости меня, — произнесла Луиза, проигнорировав его выпад. Она способна вести себя как взрослый человек, даже если он на это не способен. — Мне стыдно за то, как я вела себя на той неделе. Не знаю, что на меня нашло. Я перегнула палку, мне нечем гордиться, и это было нечестно по отношению к тебе. Нам обоим сейчас тяжело, но тебе — особенно. Так что прости меня.

Марк долго и пусто смотрел на неё, а затем криво ухмыльнулся.

— Да всё нормально, — отмахнулся он. — Тебе же вечно нужно, чтобы все смотрели только на тебя.

— Я делала это не ради внимания, — возразила Луиза, пытаясь достучаться до него. — Я делала это, потому что была сбита с толку и расстроена.

— Ну да, конечно, — сказал Марк. — Вы с мамой вечно устраивали драму.

— Это нечестно, — сказала Луиза, напомнив себе, что нужно держать себя в руках.

— Как и тогда, когда ты сбежала из дома, — улыбнулся он.

— Когда уехала в колледж?

— На год раньше, чем нужно.

Луиза глубоко вздохнула. Проходящие мимо люди задевали её плечами. Она заставила себя посмотреть Марку прямо в глаза. Он напрашивался на скандал. Но это не значит, что она должна поддаваться на провокацию.

— Ты сегодня был великолепен, — повторила она. — Это была идеальная служба, Марк. Мама гордилась бы тобой.

В доме тёти Хани на поминки набилось столько народу, что Луизе казалось, будто дом вот-вот сойдёт со свай. От несмолкающего гула и гвалта у неё гудела голова, пробивала вялость — словно при начале простуды. Она предпочла чай вину, о чём тут же пожалела, оказавшись в ловушке на переднем крыльце среди кучи людей, стремившихся с ней поговорить. Слова Марка всё не выходили у неё из головы:

«Странно только, что ты сама ничего не сказала».

Должна ли она была выступить? Почему она этого не сделала? Потому что не хотела спорить с Марком, просить его о чём-то или вообще с ним разговаривать. Но ей следовало высказаться. Её родители умерли, а она так и не попрощалась с ними публично. В душе царил разброд. Мысли путались. Ей хотелось домой, к Поппи. Она чувствовала себя смертельно уставшей.

— На мой взгляд, не помешало бы исполнить хотя бы один традиционный гимн, — делилась с ней женщина, бывшая старейшиной в церкви вместе с мамой. — Что-нибудь вроде «O God, Our Help in Ages Past» или «Guide Me, O Thou Great Jehovah». Но я уверена, вашей мамочке сегодняшнее представление очень понравилось бы.

Мужчина в твидовом пиджаке с жёлтым вязаным галстуком сжал её руку в своих ладонях и никак не отпускал.

— Рид Киркли, — представился он. — Я преподавал вместе с вашим отцом. Хотел сказать, что он был выдающимся умом. И хотя он отличался некоторой... скажем так, догматичностью в вопросах таможенных тарифов, его работы по советскому производству пшеницы многим открыли глаза. Это было действительно важно. Действительно важно!

Миссис Стилвелл в платье с аляповатым цветочным принтом и розовая соломенная шляпа вцепилась ей в плечи.

— Ваша мама была такой весёлой! — тараторила она. — С ней всегда было так весело! Она была настолько замечательной, что нам всем хотелось хоть немного быть похожими на неё. Столько веселья!

Луиза смотрела на всех этих людей, которые говорили с ней, рассказывали о её собственных родителях, о научных изысканиях отца, о его любви к «Чикаго Беарс» и хот-догам по-чикагски, о том, какой жизнерадостной была мама и какими замечательными были её кукольные представления, и библейские сказки с этими странными куклами... Луиза кивала и улыбалась, задаваясь вопросом: почему же она сама ничего не сказала на похоронах мамы и папы?

Ей не было так тяжело и отчаянно с тех пор, как родилась Поппи. Всё, чего она сейчас хотела — это остаться одной или хотя бы побыть с кузинами, с кем-то, кто знал её родителей настоящими, а не этими открыточными образами. Но вместо этого ей приходилось смиренно отыгрывать роль послушной марионетки.

Телефон заскрипел от полученного сообщения от Иэна:

ПОППИ ГОВОРИТ ТОЛЬКО НА ДЕТСКОМ ЯЗЫКЕ. ОПЯТЬ ОПИСАЛАСЬ НОЧЬЮ. МАМА ЗНАЕТ ХОРОШЕГО ДЕТСКОГО ПСИХОЛОГА.

Следом пришло ещё одно:

ДУМАЛ, ТЫ ДОЛЖНА ЗНАТЬ.

Луиза начала набивать ответ: «Ни за что», добавив, что вернётся через неделю и мама Иэна не будет решать ничего за Поппи. Но прежде чем она успела допечатать фразы дальше НЕ ЗА ЧТО, кто-то дотронулся до её плеча.

— Лулу? — раздался над ухом голос Констанс. — Можно тебя на пару слов?

В одной руке Констанс держала бокал вина, в другой — запотевшую банку Coors.

— Что такое? — спросила Луиза, пытаясь переключиться с сообщения на разговор. — Что случилось?

— Мне совсем не хочется этого делать, — вздохнула Констанс.

— Да в чём дело? — Луиза заставила себя сосредоточиться.

— Марк проходу не даёт Броди с самого момента аварии, — ответила Констанс. — Броди как мог тянул время, но Марк требует немедленного разговора.

Луиза пыталась уложить это в голове.

— Броди — это твой муж? — переспросила она.

— Броди — мой муж, — подтвердила Констанс.

— А зачем Марку разговаривать с Броди?

— Чтобы разобрать завещания.

— Зачем?

— Наверное, хочет выяснить, что ему достанется.

— Нет, — мотнула головой Луиза. — Я имею в виду, почему именно Броди?

— Ну он же специалист по недвижимости, — пояснила Констанс. — Он просил твоего папу найти кого-то другого, раз уж мы родственники, но Броди сделал скидку для своих, а ты же знаешь своего отца.

Луиза прекрасно знала своего отца. Его скупость была легендарной. Сам он называл это «умением ценить доллар».

— Значит, завещания у Броди? — уточнила она.

— Он планировал выслать их вам с Марком на следующей неделе, — ответила Констанс. — Но Марк вымотал ему все нервы. Броди твердил: «после службы, после службы», а Марк накинулся на него прямо у входа, заявив, что «после службы» уже наступило, и пригрозил нанять собственного адвоката. Прости, пожалуйста. Броди даже выпить не успел.

Луиза слышала стоявший вокруг гул голосов: люди обсуждали службу и песню Марка, делились воспоминаниями о родителях, толковали про их прах, пока дом тёти Хани слегка покачивался на сваях.

— Лулу? — окликнула её Констанс, ловля её взгляд.

Луиза подумала про имущество, про расчистку дома, про горы документов, которые предстоит разгрести, про подготовку к продаже, про раздел с Марком, про эскроу-счета, риелторов, отключение коммуналки, папины пенсионные накопления и соцобеспечение... Ей сделалось невмоготу устало.

— Ладно, — сказала она Констанс, решив сорвать пластырь разом. — Где они?

Ей так хотелось, чтобы после похорон было хоть немного времени прийти в себя и осознать смерть родителей, прежде чем погружаться в финансовые дрязги. Но она была матерью. В её жизни ничто и никогда не происходило по удобному графику.