Хабаровский октябрь безжалостно сорвал с деревьев остатки золотой листвы, накрыв город серым, пронизывающим туманом с Амура. По утрам лужи схватывались хрупким ледком, воздух остро пах прелой листвой, и народ уже переоделся в куртки и тёплые сапоги.

В институте началась настоящая учёба. И, честно говоря, это был ежедневный, изнурительный экзамен на прочность для моей потрёпанной психики.

Приходилось буквально за шкирку держать собственные рефлексы и заново знакомиться с группой. Однокурсники приехали с обязательной сентябрьской «картошки» уже сплочёнными, спевшимися под дешёвый портвейн у костров, пережившими свои первые студенческие романы. Я для них с самого начала был чужаком, белой вороной. Но хуже всего было другое: по коридорам вуза уже вовсю гулял сочный, развесистый слух — дескать, первокурсник Пахомов не поехал в колхоз неспроста, а потому что крутит роман с дочкой самого декана. Сплетники, как водится, всё переврали, доведя наши отношения чуть ли не до свадьбы, но сути это не меняло.

Группа мгновенно раскололась на два лагеря.

Первые — карьеристы и приспособленцы всех мастей — лезли без мыла в душу, заискивающе заглядывали в глаза, наперебой предлагали дружбу, надеясь через меня выслужить лояльность начальства. Вторые — гордые комсомольские идеалисты и завистники — демонстративно морщили носы при моём появлении и шептались по углам про «блатного мажора».

Я смотрел на эту мышиную возню с высоты прожитых лет и мысленно посмеивался. Мне с ними детей не крестить. Пусть развлекаются.

Проблемы начались, когда пошло стандартное студенческое «деление слонов» — раздача общественных ролей. На первой же неделе на меня нагло попытались спихнуть старосту группы. Мотивация у активистов была железная и циничная:

— Пахомов, ну ты же у нас ближе всех к начальству! Тебе в деканат двери ногой открывать. Вот и отдувайся за всю группу перед деканом.

Отбрехался я от этого сомнительного счастья в — сославшись на тяжёлое прошлое, расшатанное здоровье и необходимость регулярных медицинских процедур. Тратить драгоценное время на казённые собрания, учёт посещаемости и сбор комсомольских взносов я не собирался. У меня были дела поважнее.

Марина.

Её на пятом курсе взяли в оборот по-взрослому. Началась тяжёлая клиническая практика — палаты, перевязочные, ассистирование на многочасовых операциях, ночные дежурства. Она возвращалась бледная, с тёмными кругами под глазами и дрожащими от усталости пальцами. И в эти моменты в ней просыпалась какая-то дикая, лихорадочная потребность во мне. Она молча, жадно тянула меня в постель, словно пыталась выжать из моего молодого, сильного тела всю жизненную энергию — заглушить въевшийся запах больничного эфира и хлорки.

А после, накинув на плечи шёлковый халат, сидела до глубокой ночи за письменным столом, обложившись неподъёмными справочниками по хирургии.

Я устраивался рядом, на зелёном ковролине, лениво листал учебники и в который раз пытался понять: на кой, спрашивается, чёрт мне, трижды битому жизнью, зубрить Историю КПСС?

Это был чистый, незамутнённый маразм. Я тратил часы на заучивание докладов генерального секретаря и решений двадцать седьмого съезда — точно зная, что ровно через пять лет, в девяносто первом, эта великая партия будет запрещена, её архивы опечатаны, а идеология выброшена на свалку истории. Но зубрить приходилось. Как и химию, гистологию, латынь и бесконечную анатомию с её буграми и щелями на человеческих костях. И вот в одно из таких промозглых, сырых октябрьских утр, когда я на бегу растёгивал куртку, опаздывая на первую пару по гистологии, дорогу мне преградила строгая секретарша из деканата.

— Пахомов! — гаркнула она на весь коридор, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Стой! Быстро в деканат. Тебя ждут.

Я затормозил, едва не поскользнувшись на влажном паркете.

— Тамара Васильевна, у меня же пара сейчас. Ковров за опоздание три шкуры спустит.

— Меньше разговаривай. Марш в деканат, дело срочное.

Внутри нехорошо ёкнуло. Я развернулся и быстрым шагом направился в административное крыло.

Впрочем, в самом деканате меня держать не стали. Сухощавая методистка лишь мельком взглянула на меня и молча ткнула пальцем в массивную дверь в конце коридора:

— Тебе туда. В кабинет парторга.

Кабинет парторга. Оплот партийной дисциплины и идеологического контроля. Самое гнусное место в любом советском учреждении. Я глубоко вздохнул, настраиваясь на скучную нотацию о моральном облике советского студента, и без стука толкнул тяжёлую дверь.

И застыл на пороге.

Самого парторга внутри не наблюдалось. Зато на кожаном диване, вольготно закинув ногу на ногу и прихлёбывая чай из стакана в подстаканнике, сидел полковник Зорин. А у окна, лениво разглядывая серый октябрьский двор, стоял майор Пяткин — наш любимый дядя Серёжа.

При виде меня дядя Серёжа расплылся в своей фирменной, приторно-вежливой улыбке чекиста на работе. Зорин лишь спокойно кивнул, указывая на свободный стул напротив дивана.

Глядя на их довольные, лоснящиеся физиономии, я почувствовал, как внутри медленно, но верно закипает глухая ярость.

«Господи, — мысленно взмолился я, сдерживая рвущееся наружу проклятие, — ну почему опять вы? Чтоб вы оба прямо сейчас снотворного вперемешку со слабительным напились. Тройной дозой».

— Ну, здравствуй, студент, — мягко, с лёгкой хрипотцой произнёс Зорин, ставя стакан на стол поверх партийных газет. — Проходи, присаживайся. Пора поговорить о делах нашей великой Родины.

На моём лице всё-таки промелькнула едва заметная гримаса. Зорин, с его феноменальной наблюдательностью контрразведчика, этот микрожест, разумеется, не упустил.

— Что не так, Пахомов? — вкрадчиво поинтересовался он, прищурившись.

Взрослый разум вовремя подал сигнал тревоги. С этими хищниками нужно держать скворечник наглухо закрытым. Никаких лишних эмоций, никакого гонора.

— Всё в порядке, Илья Игоревич, — я мотнул головой, гася раздражение, и послушно сел на жёсткий стул. — Устал просто. Учёба.

— Ну-ну, — Зорин откинулся на спинку. — Рассказывай.

— Что рассказывать? — я включил проверенную тактику тупого курсанта. — Учусь. С группой знакомлюсь. На лекции хожу.

— Не прибедняйся, — мягко перебил полковник. — Линию поведения ты себе уже выбрал, это я вижу. Давай ближе к делу. Скажи мне, Игорь, что ты думаешь про нефть?

Я едва заметно усмехнулся про себя. Ага. Наконец-то дошло, умники в погонах. Значит, петух жареный всё-таки клюнул куда надо. Пока с трибун вещали про пятилетки, вы только пенсионеров да пионеров гонять умели, а как реальный кризис на пороге — сразу бежите к малолетке за прогнозами.

— А что про неё думать? — я пожал плечами как можно обыденнее. — Нефть упала. И падать будет дальше. Соответственно, валюты в стране нет и не предвидится. А тут ещё Михаил Сергеевич со своей борьбой за трезвость. Бюджет лишился последних «пьяных» рублей. Денег у вас сейчас — кот наплакал.

— Но ты знал об этом заранее? — резко подал голос от окна дядя Серёжа. В его глазах читалось напряжение.

— Не знал, — ровно ответил я, глядя мимо майора прямо на Зорина. — Догадывался.

— Ты ещё на дне рождения Лили вовсю распинался, что нефть рухнет, а антиалкогольная кампания добьёт экономику, — набычился Пяткин, делая шаг ко мне. — На чём основывались твои выводы? Какая аналитика? Источники?

Я промолчал. Просто продолжал спокойно, не мигая, смотреть на Зорина, полностью игнорируя нависающего майора.

— Ты что, оглох, Пахомов?! — Пяткин начал заводиться.

— Отвечай, Игорь, — негромко, но веско произнёс Зорин.

— Нет у меня никаких выводов и аналитических центров за спиной, — я наконец перевёл взгляд на полковника. — Я же ещё на конспиративной квартире вам говорил: это спонтанные озарения. Накатывает — и я вижу цифры, логические цепочки. Плюс умение читать между строк обычные советские газеты. В них, если знать, куда смотреть, информации больше, чем в ваших закрытых сводках.

Я выдержал короткую паузу и с лёгкой издёвкой глянул на дядю Серёжу:

— Я ведь ещё в прошлом году вам про нефть твердил. И что? Успели принять меры? Сбросить активы? Подстраховаться?

— Нет, — сухо ответил Зорин, и в его голосе мелькнула тяжёлая, государственная горечь. Он коротко взглянул на притихшего майора. — Не успели. Система неповоротлива, Игорь. Но теперь у меня к тебе большая просьба. Как только почувствуешь новое... хм... озарение — сообщай мне. Лично. Мгновенно.

— У меня пока тишина в эфире, — я равнодушно повёл плечами. — Учёба всё время сжирает. Каждый день таскаюсь из Южного на трамваях, в давке, потом пешком по слякоти. Плюс быт, Марина с её практикой. Устаю как собака. Простите, товарищ полковник, но мне сейчас не до великих прогнозов.

Зорин понимающе прищурился:

— Ты хочешь сказать, Пахомов, что бедствуешь и тебе нужна государственная поддержка?

Я молча кивнул. А почему нет? Хотят использовать мой мозг — пусть платят по счетам.

— Но мы ведь помогли тебе с институтом, — вкрадчиво вставил дядя Серёжа, и в тоне снова скользнула циничная ухмылочка. — Поступил без экзаменов, на всём готовеньком.

И вот тут у меня внутри со звоном лопнула последняя струна терпения. Весь накопившийся за месяц яд, вся злость на их Контору, сломавшую мне жизнь, рванули наружу.

— Помогли?! — я резко развернулся к майору. — Вы меня закинули к чёрту на рога! И даже не удосужились придумать нормальную, чистую легенду для школы и соседей! Вы хоть в курсе, какие слухи теперь ходят по моему родному району?! Вся шпана, все девчонки уверены, что я целый год чалился на малолетке по восемьдесят восьмой, за валюту! Из-за вашей лени Ленка считает меня уголовником, а однокурсники шарахаются как от прокажённого!

Майор цинично ухмыльнулся и беззаботно пожал плечами:

— Зато какая естественная легенда прикрытия, Пахомов. Натуральная. Ни у кого лишних вопросов не возникло. А родители твои и так знали, где ты. Так что не разыгрывай тут драму.

Сука. Так это он.

Внутри всё мгновенно заледенело. В эту секунду я отчётливо понял: слух про валютную зону пустил лично дядя Серёжа. Пустил просто так — от оперативной лени или из мелкой, грязной мести за то, что он не знает и никогда не узнает того, что знаю я.

Я медленно поднялся, подошёл к окну, за которым шумел холодный октябрьский дождь. В груди бушевал первобытный, обжигающий огонь. Я прекрасно понимал, что сейчас совершу несусветную, с точки зрения холодной логики, глупость. Но молодой, бурлящий гормонами организм требовал немедленного действия. И если я не сделаю этого сейчас — просто перестану себя уважать.

Я повернулся от окна, натянув на лицо мягкую, примиряющую улыбку. Дядя Серёжа, решив, что пацан сдулся, расслабился и шагнул мне навстречу.

И в этот миг я взорвался.

Чеховская подготовка сработала на чистых рефлексах мышечной памяти. Шаг вперёд, жёсткий разрыв дистанции. Я перехватил его вытянутую руку, уходя с линии возможного удара, подвернул бедро — и с глухим, тяжёлым грохотом впечатал стокилограммовую тушу майора КГБ спиной в паркет.

Дядя Серёжа и охнуть не успел. Я тут же перешёл на болевой замок, выкручивая его правую руку за спину до сухого треска в суставе. Пяткин взвыл от ослепляющей боли. Я уже занёс ногу для сокрушительного удара ботинком в печень...

Бах!

Мощнейший, выверенный удар в солнечное сплетение мгновенно вышиб из меня воздух. В глазах потемнело, лёгкие будто схлопнулись.

Зорин двигался с невероятной, нечеловеческой для его возраста скоростью. Одним точным ударом он сложил меня пополам, заставив жадно хватать ртом воздух, — и тут же наотмашь толкнул в грудь бешено орущего дядю Серёжу, который уже вскочил и с перекошенным лицом тянулся к кобуре под пиджаком.

— Стоять, Пяткин! — ледяным, громоподобным голосом гаркнул полковник, заслоняя меня собой. — Оружие убрал! Живо!

Я с трудом, со свистом восстановил дыхание, разогнулся — и, морщась, всё-таки улыбнулся прямо в перекошенное лицо майора.

— Тебе, майор, в спортзал бы походить, — выдавил я хрипло. — Расслабился ты. Мягкий стал.

— Я тебя... — Пяткин дёрнулся, но тяжёлая рука Зорина уперлась ему в грудь.

— Вместо спортзала, — спокойно продолжил полковник, не повышая голоса, но так, что в кабинете будто похолодало, — я тебя, Пяткин, отправлю в другое место. Сдашь капитану Сазоновой дело Пахомова. И на моё имя — рапорт о переводе. В другое отделение. И не в этом городе.

Дядя Серёжа задохнулся от возмущения, побагровел:

— Илья Игоревич! Да он же первый...

— Не в первый раз закрываю глаза на твои промахи, — холодно отрезал Зорин. — И этот слух про зону — твоя работа, я навёл справки. Испоганил мальчишке жизнь от лени и злости. А сейчас ты и вовсе зарвался. — Он медленно повернулся ко мне, и палец его уперся в мою сторону. — А ты, студент, заруби на носу. Ещё раз поднимешь руку на офицера при исполнении — поедешь не в спецшколу, а лес валить за Полярный круг. И никакие озарения тебя оттуда не вытащат. Понял меня?

— Понял, — спокойно ответил я, опускаясь обратно на стул.

И, несмотря на ноющую боль под рёбрами и трезвое понимание, что только что сглупил по-крупному, — улыбнулся.

Господи, как же я успел соскучиться по этому чувству. Совершенно неприличному, недостойному взрослого человека, постыдному — но такому сладкому. По тому простому, первобытному удовлетворению, когда наконец-то от души заезжаешь гадине в репу. Чехов выбил из меня страх, выбил спесь, но вот эту тёмную, звериную радость — не выбил. Она по-прежнему сидела во мне. И, кажется, никуда уходить не собиралась.

Итак, даже не обращая внимания на выходящего, ссутулившегося майора, Зорин продолжил, будто ничего и не случилось:

— Нефть.

Одно слово. Он произнёс его негромко, разглядывая меня поверх стакана с остывшим чаем, и в этом коротком слове было больше веса, чем во всех угрозах Пяткина. Полковник не давил, не нависал. Он просто смотрел — спокойно, цепко, как смотрит шахматист на доску, — и ждал.

Я мысленно усмехнулся. Вот он, настоящий хищник. Пяткин — мелкая шавка, кусает от обиды. А этот вцепился в единственное, что ему по-настоящему нужно, и не отпустит.

— Нефть, — повторил я. — Что конкретно вас интересует, Илья Игоревич?

— Всё, — просто ответил он. — Куда она пойдёт. Когда. И главное — когда страна снова увидит большие деньги.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тут можно было осторожно приоткрыть карты — ровно настолько, чтобы показать ценность, но не выдать источник.

— К сорока долларам за баррель она уже не вернётся, — наконец сказал я. — Во всяком случае, надолго — нет. Те жирные времена кончились. Дальше будет пила.

— Пила? — Зорин чуть приподнял бровь.

— Вверх-вниз, вверх-вниз. Как золото. — Я качнул рукой в воздухе, рисуя зубцы. — Подскочит — обвалится, снова подскочит — снова осядет. Никакого устойчивого роста. Просто болтанка на дне.

Полковник медленно поставил стакан на газеты.

— Допустим. А подскоки эти — от чего?

— От страха, — спокойно ответил я. — Любой короткий конфликт где-нибудь в Персидском заливе, любая заварушка у нефтяных вышек — и цена дёрнется вверх. Рынок паникует, все боятся, что перекроют поставки. Но... — я сделал паузу, — ненадолго. Подскочит и тут же сползёт обратно.

— Почему ненадолго? — Зорин подался чуть вперёд. Его это по-настоящему цепляло.

— Потому что нефти сейчас в мире — залейся. Эмираты, саудиты — они открыли кран на полную. У них этого добра под песком на сто лет вперёд, выкачать не успеют. Предложение огромное. А вот серьёзного потребителя, который выпил бы все эти излишки, пока нет. Запад своё уже взял, экономит, переходит на экономичные движки после семидесятых. Так что сколько ни пугай рынок войнами — на дне всё равно болото. Цену держит не страх, а тот, кто реально готов это всё купить и сжечь. А его пока нет.

Я замолчал.

А вот дальше говорить не стоило.

Потому что дальше я знал то, чего им знать было не нужно. Что по-настоящему, всерьёз и надолго нефть поползёт вверх только году к две тысячи четвёртому. И поднимет её не Запад, не война, не ОПЕК. Поднимет новый, ещё дремлющий гигант — Китай, который к тому времени проснётся, разгонит свои заводы на полную и начнёт жрать сырьё всего мира, как ненасытная топка. Вот тогда цена и рванёт к небесам.

Но до этого было восемнадцать долгих лет. И Советского Союза к тому моменту уже не будет на карте. А значит, и этим двоим — Зорину с его государственной горечью и Пяткину с его кобурой — все эти большие нефтяные деньги не достанутся. Просто потому, что не будет страны, в чью казну они могли бы лечь.

Так что про Китай, про две тысячи четвёртый, про всё это блестящее, недостижимое для них будущее я благоразумно промолчал.

— Значит, — медленно проговорил Зорин, внимательно следя за моим лицом, — большой нефти в ближайшие годы можно не ждать.

— Не ждать, — подтвердил я. — Затяните пояса, товарищ полковник. Надолго.

Он откинулся на спинку дивана и долго молчал, постукивая пальцами по колену. На его волевом, усталом лице проступила та самая тяжёлая, государственная дума, которую я уже видел. Кажется, он понимал больше, чем говорил. И, может быть, уже догадывался — не про меня, а про страну, — что затягивать пояса придётся не на годы. Что затягивать их будет уже некому.

— Хм. А у тебя, я смотрю, прояснилось в эфире, — Зорин сухо улыбнулся. — То «тишина», то целая лекция. Как же так, Пахомов?

— Да скорее всего это майор Пяткин эфир засорял, — я невозмутимо пожал плечами и кивнул на дверь, за которой только что скрылся опозоренный дядя Серёжа. — Как убрали помеху — так связь и наладилась.

Полковник коротко хмыкнул. В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение — оценил.

— Ладно, — он махнул рукой, и в голосе снова прорезались начальственные, отеческие нотки. — Засоряет он эфир, не засоряет — разберёмся. А ты давай-ка марш на учёбу. И учись хорошо. Вот в этом я тебе не помощник.

— А в чём помощник? — тут же ухватился я, не упуская момента.

Зорин посмотрел на меня долгим, насмешливым взглядом. Прекрасно понял, к чему я клоню. Понял — и не повёлся.

— Иди, Пахомов, — спокойно сказал он. — Иди.

Я пожал плечами. Ну что ж, попытка не пытка. С таким матёрым волком с наскоку не получится — это тебе не Пяткин.

Поднялся со стула, кивнул на прощание и, всё ещё придерживая ноющий после зоринского удара бок, вышел из кабинета. Пора было на пару. Опаздывал я уже безбожно — Ковров и впрямь три шкуры спустит.