Некоторые могут подумать, что в нашем лагере было очень скучно. Но я описываю в основном только волькины и мои приключения и мало говорю о том, чем же заняты были другие ребята.
Могут даже подумать, что только мы занимались делом, а остальные слонялись из угла в угол. Кто так думает — сильно ошибается! Делом были заняты все. В лагере работал кружок юных авиамоделистов, географический, кружок юных мичуринцев. Ребята совершали экскурсии в лес, и не наша с Волькой вина, что мы не могли принять во всём этом участия.
Я пробовал было написать обо всём, что происходило в лагере, чем был занят каждый. Но когда я стал читать это Вольке, он заявил, что получился ералаш.
— Почему? — спросил я.
— Ты хочешь угодить всем, — ответил Волька и взъерошил волосы. — Такой случай был описан Сергеем Михалковым в басне «Слон-живописец».
Волька на память прочитал мне эту басню. В ней рассказывалось об одном слоне, который нарисовал на полотне пейзаж и, прежде чем послать картину на выставку, пригласил крокодила, крота и свинью. Все посмотрели на полотно и сказали, что пейзаж хорош.
— Но! — воскликнул крокодил. — Пейзаж хорош, но Нила я не вижу.
— А где же огород? — пропищал крот.
— Но с точки зрения нас, свиней, должны быть жолуди на ней, — прохрюкала свинья.
Художник выполнил все требования и снова пригласил зверей посмотреть картину.
Взглянули звери на пейзаж
И все сказали: „Ералаш“.
Так заканчивалась эта басня.
— На всех не угодишь, — убеждал меня Волька. — Лучше пиши о том, что сам видел, люди сами разберутся, что мы были заняты ремонтом радиоузла и не могли одновременно участвовать во всех кружках.
Я почувствовал, что Волька прав. Но все же хочу сказать, что в лагере у нас было очень весело, и время пролетело быстро.
В очередном разговоре по радио Герман Викторович объявил, что завтра экспедиция пойдёт в обратный путь. Это известие всех сильно взволновало. Ведь наверняка из далёкого похода наши товарищи привезут много интересного. Не с пустыми же руками они явятся в лагерь.
— Давайте устроим нашим путешественникам торжественную встречу, — предложила Вера Степановна.
— Для того, чтобы вышла действительно торжественная встреча, — сказал Волька, — нужно будет всем собраться на берегу. Только вот как мы заранее узнаем время? — добавил он и задумался.
— Но как же это сделать? — спросил я.
— Нужно выставить дозорных, которые наблюдали бы, когда покажутся на реке лодки, — предложил кто-то из ребят.
Решено было с завтрашнего дня выставить дозорных.
Утром мы с Волькой направились в радиоузел. По пути зашли в магазин сельпо купить сапожного крема: ведь неудобно будет встречать товарищей в нечищенной обуви. Кто знает; может, они там, в тайге, нарочно начистят ботинки, чтобы тем, кто не следит за собой, было стыдно.
Но крема в сельпо не оказалось.
— Нет крема, — сказал продавец, разглядывая нас. — Не пойму, почему такой большой спрос на сапожный крем. Вчера последнее продал. Весь крем раскупают ребятишки. Куда им столько?..
Пришлось уйти ни с чем.
Никита сидел в аппаратной и мотал катушку. Он решил построить магнитофон, но что-то не ладилось. В схеме, которую нарисовал Волька, было много непонятного для Никиты.
Другой бы, возможно, и стал делать магнитофон по готовой схеме, но не такой человек был этот Никита, чтобы строить по готовым чертежам, не понимая взаимодействия частей и деталей. Он попросил вновь объяснить схему. Волька стал терпеливо рассказывать. Вдруг Никита остановил его.
— Дальше не надо, — сказал он. — Дальше я сам попытаюсь додуматься.
Склонившись над бумагой, он стал соображать, а мы, чтобы не мешать ему, пошли на речку.
Вдруг в лагере зазвучал горн. Мы поняли: произошло что-то важное. Волька заторопился.
Но оказалось, ничего особенного не случилось. Старый колхозный сторож Фотеевич возвращался с рыбалки, а наши дозорные приняли издали его лодку за головную лодку экспедиции. Произошла суматоха. На берег высыпали почти все ребята.
Лодка подошла к берегу, и только тогда мы обнаружили ошибку. Все заранее так приготовились к встрече, что Петя Смирнов, руководитель лагерного оркестра, не удержался, взмахнул палочкой, и музыканты заиграли туш.
— Тушем вы меня зря встречаете, — заговорил Фотеевич, вылезая на берег, — рыбки-то я сегодня мало наловил. Хозяйка наверняка ругаться будет, что долго проездил, а рыбы — кот наплакал.
На вечерней линейке Вера Степановна объявила, что завтра наши путешественники обязательно приедут, и советовала дозорным с утра пораньше быть начеку. Так оно и случилось. Не успели мы умыться, как запел горн. Все побежали на берег. Лодки были уже близко. Я разглядел Свечкина, Гришина, Валю, Тюляндина, Сергея Александровича, Германа Викторовича.
— Ура! — крикнули мы с берега.
Лодки стали причаливать. Ребята принялись вытаскивать из них ящики с коллекциями и палатки.
— Владик, — позвала меня Валя, — помоги мне вытащить этот чемодан. — Мы с ней вдвоём вытащили на берег большой тяжёлый кожаный чемодан. «Камни какие-нибудь», — догадался я.
Из лодки, которая только что пристала, вылез высокий широкоплечий мужчина в полувоенном костюме.
— Папа, познакомься, — представила меня Валя. — Это Владик Елин.
— А, верный друг моего племянника Вольки, — улыбнулся Медведев и протянул мне руку. — А где же Волька?
Волька оказался, конечно, тут как тут.
— Не правда ли, неожиданная встреча? — сказал Медведев. — Тебе, наверно, профессор Кириллов казался необыкновенным человеком — укротителем мустангов, охотником на львов, и вдруг здравствуйте-пожалуйте, родной дядя. Ведь так?
— Так.
— Ну, вот видишь, как в жизни бывает.
Медведев вытер пот со лба и стал помогать ребятам вытаскивать ящики. Ящики были очень тяжёлые — сразу видно, что наши путешественники не зря побывали в тайге.
— У каждого образца своя история, — похвастался Гришин. — Хочешь, я потом расскажу тебе об истории каждого камня?
После обеда Волька, Валя, Гришин и я отправились разбирать привезённые минералы. Чего тут только не было!
— А знаете, — сказал Гришин, — большинство этих образцов собрано Тюляндиным.
— Неужели? — изумился Волька. Я тоже не поверил.
— Да. Наверно, ему самому надоело быть таким рохлей, вот он и решил перестроить характер. А воля у него, оказывается, есть.
Скрипнула дверь, и на пороге появился Тюляндин. Почему-то я удивился, увидев коричневый загар на его лице и руках.
— Здравствуй, — Тюляндин пожал мне руку, и я почувствовал на его ладони мозоли.
Мне всегда казалось: Иван неплохой парень, и было досадно, что он такой неповоротливый.
— Давай, помогай разбирать, — предложил Тюляндину Гришин.
Я не буду описывать подробно известную всей 121-й школе коллекцию минералов.
Сухие, рассыпающиеся крошки — пиролюзиты — были заботливо завязаны в перенумерованные мешочки. Розовые, жёлтые, голубые, белые плотнокристаллические или мелкозернистые гипсы, куски разноцветного гипса, чёрные куски болотных руд и колчедановых конкреций были крест-накрест обёрнуты лентами из берёсты. На лентах стояли номера, по которым все эти образцы значились в описи.
У каждого образца свой история.
Вот пиролюзит из мешочка номер шесть. Ромка вспомнил отвесный высокий берег реки, в котором как раз посредине виднелся слой горной породы. Как достать эту породу?
— Это должен сделать я, — заявил Тюляндин.
Его обвязали крепкой верёвкой, подложили под верёвочный пояс мягкий шарф и медленно спустили с обрыва.
Власов лежал на краю обрыва, изо всех сил вцепившись в верёвку, а Валя и Свечкин держали его за ноги.
— Три метра от подпочвенного слоя, — всё глуше и глуше раздавался снизу голос Тюляндина. — Суглинок серый идёт на метр, суглинок жёлтый — полметра. Песок белый с примесью древесного угля — два с четвертью метра!.. Записал, Гришин?.. Опускайте! Довольно! Стой! Песчаник, прописанный болотной рудой, — четыре с половиной метра: Опускайте! Стой! Синяя глина с вкраплением болотной руды. Подождите. Беру образец. Опускайте! Довольно!
Ох, и досталось же всем за этот образец! Как пробирал ребят Герман Викторович, когда узнал, что они спускали Тюляндина с обрыва на верёвке!
…А вот гладкая шиферная плита. Её принёс и отдал Тюляндину Карп Савельевич. Оказывается, он выломал её у подножия обрывистого берега, стоя по пояс в реке.
— В такой задор вогнала меня эта разведка, просто страсть, — говорил лесник. — Так бы все горы на другую сторону вывернул. Не иначе, придётся мне на старости лет в геологоразведочном техникуме учиться.
Коллекция гипсов не была бы такой полной, если бы не Никодим. Из пещеры, которую он нашёл, ребята вынесли десятки образцов цветного гипса.
Богатая и прекрасная земля Урал!
Гришин так увлекательно говорил о минералах, что я позабыл обо всём.
В дверь осторожно постучали.
— Войдите, — сказал Волька.
На пороге появились Вася Рощин и Колышкин.
— Нам вас с Елиным нужно, — заявил Колышкин.
Мы вышли.
— Ну что? — спросил Волька, уже догадываясь о какой-то новости.
— Ракетоплан готов, — выпалил Вася. — Сейчас закончили. Пришли посоветоваться. Что если мы покажем его всем на закрытии лагеря?
— Перед отъездом первой очереди? — поправил его Волька. — Это очень хорошо будет. Ведь и наши техники готовят к этому дню работы.
— Ну, я пошёл, — заторопился Вася, — ещё нужно наших ребят обежать.
Колышкин и Вася исчезли так же внезапно, как и появились.
Волька, Гришин, Тюляндин, Валя и я продолжали копаться в минералах.
Во время работы я часто смотрел на Валю. Она ловко перебирала разноцветные камешки, иногда улыбалась: наверно, вспоминала интересные моменты путешествия. Иногда, желая получше рассмотреть минерал, Валя подходила к окну, и солнечные лучи золотом вспыхивали у неё в волосах.
— Ты что? — вдруг спросил меня Волька и сильно толкнул. — Ты какой-то рассеянный сегодня. Спрашиваю тебя, спрашиваю, а ты и отвечать не хочешь.
— Что ты спрашивал?
— Купаться пойдём?
— Ну, пошли, разве я отказываюсь.
Купаться мы отправились всей компанией. На берегу Валя свернула туда, где купаются девочки, а мы побежали на своё излюбленное место.
— Ты плавать не научился? — спросил я у Тюляндина.
— Никак не могу, — признался он.
— Плохо.
— Я сам знаю, что плохо. Но что я могу сделать, если меня всё время на дно тянет?
— А ты о дне не думай, — посоветовал Волька, — тогда лучше будет.
— А я не могу.
— Привыкай.
На том месте, где мы с Волькой обычно купаемся, собралось много ребят. Мы принялись плавать наперегонки, только Тюляндин продолжал плескаться около берега.
Игра всех нас увлекла. Я несколько раз переплывал речку и собирался плыть ещё, как вдруг увидел Валю, которая поднималась вверх по крутому берегу. Мне так захотелось поговорить с ней. Оделся я моментально, а догнал Валю, наверно, ещё быстрее.
— Валя! — сказал я, переводя дыхание.
Она посмотрела на меня и улыбнулась:
— Ты что?
Я смутился.
— Да так. Мне очень хотелось с тобой поговорить.
Но тут я смутился ещё больше: ведь Валя могла спросить, о чём же я хотел с ней поговорить, а сказать было нечего.
Валя, как видно, это поняла и стала рассказывать об экспедиции. Я начал расспрашивать, она отвечала, и разговор быстро наладился.
— А нравится тебе Волька? — спросила меня Валя.
— Хороший парень, — ответил я. — Правда, он иногда чересчур увлекается, но это ничего.
И я стал рассказывать, как Волька предлагал на совете дружины построить ракетоплан.
— А как ты думаешь, — произнесла Валя, — удастся Вольке сконструировать корабль для межпланетных путешествий?
— Конечно, — уверенно сказал я. — Он очень талантлив. Вот окончит вуз и сконструирует.
— А ты?
— Что я?
— Видишь ли, меня интересует, что ты будешь делать в жизни? Вот я обязательно буду геологом… Мне хочется многое сделать. Ты не поверишь, у меня замирает сердце, когда вхожу в тайгу.
— Я тоже думаю стать геологом. Только я ещё буду писать книги. Так много в жизни интересного, о чём надо обязательно написать! О вашей экспедиции, о лагере, о всех ребятах.
Я остановился, Валя тоже. Не понимаю, почему я тогда волновался.
— А ещё бы хотелось, — продолжал я, — чтобы мы учились в одном институте, а потом нас вместе направили в одну геологическую партию… Ты не думай про меня ничего плохого. Ты понимаешь, словами бывает трудно высказать всё, что думаешь.
…Все эти дни я часто встречался с Валей. Я сводил её на радиоузел, на свиноферму, познакомил с Бурдиным и Никитой, с Аней и Светой.
Однажды мы шли, разговаривая, по берегу реки. Вдруг Валя предложила мне:
— Давай посидим.
Мы подошли к самому краю берега и уселись у обрыва. Розовая полоска заката отражалась в голубоватой воде. Чуть слышно шуршали листья деревьев.
— Знаешь, что мне сейчас вспомнилось? — заговорила Валя. — Слова из «Старухи Изергиль» Горького. Помнишь, когда Данко вёл обезумевших от страха людей через лес? Он тогда крикнул: «Что я сделаю для людей?» И вдруг разорвал руками себе грудь, вынул своё сердце и высоко поднял над головой… Хотел бы ты быть на месте Данко?
— Да, — ответил я, — хотел бы.
— И я тоже, — в раздумьи произнесла Валя. — Конечно, живёшь один раз, и жизни, что там ни говори, жалко. Но чтобы все были счастливы, не жаль и жизнь отдать.
Валя внимательно посмотрела мне в лицо.
— А хотел бы ты, чтобы в твоём городе одна из улиц называлась твоим именем?
— Сейчас об этом смешно думать, — немного смутился я. — Сначала заслужить эту честь надо, да и фамилия у меня неприметная — «Елин». «Улица имени Елина» — это будет смешно звучать.
— Это будет звучать не смешно, а красиво, — старалась убедить меня Валя. — Мне фамилии Пушкин, Грибоедов, Гончаров, Гоголь кажутся необыкновенно гордыми. А на самом деле, если взять их сами по себе, не вспоминая о человеке, они кажутся даже смешными.
Я подумал и согласился с Валей. Ведь, действительно, что может быть гордого в фамилии Грибоедов? О чём она говорит? О том, что родоначальник этой фамилии любил есть грибы. И мне показалось, что моя фамилия звучит не так уж плохо, во всяком случае не хуже, чем многие другие.
— А ты будешь приезжать к нам в город? — спросил я Валю.
— Буду, а что?
— Нет, ничего. Просто так…
Валя посмотрела мне в глаза.
— Волька прав. Действительно, ты какой-то странный. Никак не могу понять, что с тобой делается.
— Я сам ничего не могу понять. Ты не представляешь, как это несуразно складывается… Ты в одном городе, а я в другом.
— Почему же это тебя беспокоит?
Я набрался смелости и рассказал всё, что было у меня на душе. Это был довольно нескладный рассказ. На память приходили не те слова. Я вспомнил день рождения, вальс «Конькобежцы». Наконец, рассказал, как чуть не пустился в пляс, услышав в красном уголке по радио валин голос.
Валя слушала меня внимательно, слегка наклонив голову. Косички, перевязанные голубыми ленточками, чуть-чуть вздрагивали у неё за спиной. Она не перебивала меня, хотя я говорил очень долго, наверно, целый час.
— Владик! — сказала она тихо. — Я тебя об одном прошу: не говори больше об этом. Понял?
— Понял… Ты на меня обиделась?
— Нет, — ответила Валя, — не обиделась. Только не нужно больше говорить так.
Она показала рукой на широкую полосу заката.
— Смотри. В той стороне мой город… Если мне в жизни будет очень трудно, я непременно вспомню тебя и скажу себе: у меня есть хороший друг. Я уверена: если позову на помощь, ты обязательно придёшь.
— Приду! — решительно произнёс я и протянул Вале руку. — Вот моя рука.
— А если тебе потребуется моя помощь, — снова заговорила Валя, — ты во мне можешь не сомневаться.
Мы пошли к дому Степана Тимофеевича, где остановились Валя с отцом.
Валя поднялась на крыльцо и скрылась за дверью. Я медленно пошёл по улице, раздумывая над нашим разговором. У меня было какое-то грустное и вместе с тем радостное настроение. Хотелось сделать что-то большое, замечательное, чтобы все видели, но никто не знал бы, откуда у меня столько сил.