Пронзительный, въедливый колокольчик детского смеха бьёт прямо в темечко, наглым петухом выклёвывает бледные виски.

Не отстаёт.

Звенит! Звенит!

Колотится рассерженным хрустальным мотыльком о ржавую решётку мозга!

— Кто-нибудь, заткните мелкого ублюдка! — собственный хриплый, сорванный голос кажется Арсино чужим, долетающим, словно через плотную воду.

Испуганная женщина в белом гиматии[250] хватает веселящегося ребёнка и уносит прочь.

Лицо младенца скалится вызолоченной маской черепа.

Перед глазами всё плывёт. Качаются взбаламученные обрывистые воспоминания, точно дерьмо в городской клоаке. Плюх-плюх. Толкаются в кости черепа.

Что же он такого натворил сегодня? Припомнить бы, а Саттана!

Кондотьер трёт ладонями горящее лицо.

— Эй, старик, ты случайно не Бахус? — спрашивает Арсино, тыча тяжёлым кулаком в хилое плечо собутыльника.

— Для вас, благородный дон, сеньор Альберто шегодня будет кем хотите. Могу за Бахуса шойти, могу шыграть Гадэша. Могу побыть Фемитой[251] — шудить и приговор ишполнить, мне вшё подвлаштно ныне, — человек в ржавом шлеме скабрёзно подмигивает и чухает немытую подмышку под мятой разваливающейся лорикой[252].

Беззубое лицо старика ухмыляется. Он подносит к губам глиняную кружку с отколотым краем и цедит разбавленное пиво в дряблый синюшный рот.

Хи. Хи-хи. Хи-хи-хи.

Детский смех всё не умолкает. Всё звенит на одной высокой безумной ноте.

Боги!!! Сделайте же что-нибудь с этой тварью!

— Здравствуйте, сеньор де Вико. Пройдите вот сюда, да в мастерскую. Всё уже готово, не достаёт только вас. Как ваше самочувствие? Что-то вы бледны сегодня? Ах, плохо спалось. Бывает-бывает. Сам порой не могу уснуть. Но у меня есть чудесное средство: пять капель в подогретое молоко и спите всю ночь как младенец, — мерзкий голос знаменитого художника чугунным молотом долбит по голове. — Садитесь. Да не на пол, бог с вами, кондотьер, — гнусный смешок. — Я специально для вас попросил слуг установить это восхитительное мягкое кресло в форме коня. Да-да. К окну. Там лучше освещение. Чудесно. Сегодня прекрасный свет. Он так подчёркивает ваши благородные черты. Вы просто созданы для него, а он для вас…

Бо-о-оги!!! Дайте сил!

Зачем я только дал согласие на эту глупость!

Или лучше дайте мне меч, я заколю этого тупого попугая! И затолкаю все пёстрые перья с его берета ему в з…

— Сеньор, познакомьтесь, это Артезия Джунлески. Её отец — мой добрый друг. Артезия сделает с вас несколько набросков, пока я работаю над основным портретом. Она чудесная ученица. Уверен, у неё большой талант и славное будущее. Да-да, видели бы вы её «Сусанну и старцев».

Расплавленная лава огненных волос под изумрудной сеточкой, строгое платье переливается оттенками молодой смоквы, внимательные живые глаза цвета кипящего мёда в окружении пушистых опахал рыжих ресниц, волнующая линия упрямых губ…

— Что вы так смотрите на меня, сеньор, точно увидели призрак? — голос девушки звучит резко, почти на грани приличия. В нём сквозит вызов.

— Вы очень похожи на мою бывшую жену.

— Что с ней стало?

Бесцеремонный вопрос на несколько мгновений повисает в воздухе.

— Она…Она умерла.

— Простите, — Артезия не прячет глаз, в ней нет и тени раскаяния или смущения, — и примите мои соболезнования.

— Пустое. Столько воды уже утекло с той поры… Я успел забыть…

Густой запах масла грязными когтями блудливой кошки скребёт где-то на самом дне желудка. Пары скипидара выкручивают резким спазмом измученное бессонницей и алкоголем нутро, давят на лоб терновым венцом. Серебряная игла-стержень противно скрежещет по листу, вгрызаясь в тонкий пергамент, словно заходит ему под кожу, в каждый волосок на ней.

Боги, остановите её, кто-нибудь! Прекратите эту чудовищную пытку!

— Сеньор Арсино, вам нехорошо? Хотите воды или, может, вы предпочтёте вино?

Опять этот хриплый петух раскрыл свою поганую пасть!

— Вина, если можно… И откройте, пожалуйста, окно.

Горячие пряные капли алой влаги падают в гортань, точно дождь в пустыню Игрипта, испаряясь ещё на подлёте. Сладостный поток — лекарство для больной души. Капли стекают по пшеничным усам, льются по подбородку, орошают белый воротничок батистовой рубашки, впитываются в чёрный дублет. Карминовые и густые — точно кровь.

— Вам говорили, что красный вам к лицу? — девушка отрывается от рисования и пронзительно смотрит на кондотьера. — Это определённо ваш цвет, а ещё цвет жжённой кости и, пожалуй, дымный серый.

— Не забудьте про коричневый — цвет дерьма. Его тоже хватает на полях сражений. И золотой, обязательно добавьте золота. Без этого презренного металла картина будет неполной…

Девушка брезгливо кривит упрямый рот.

Художник долго хохочет, утирая испачканные в краске руки о бока потрёпанных бриджей:

— Видит Мадонна, Сеньор Арсино знает толк в хорошей шутке!..

Солнечный блик торопится взобраться с пола на высокий светлый потолок с изящной фреской, искусно имитирующей лепнину. Луч скачет по букетам увядших цветов, старинным палашам, гипсовым слепкам кистей античных статуй, мраморным бюстам эпохи империи, карнавальным маскам кошек и шутов, застывает на бронзовом черепе младенца, расписанном белым лилейником: личина смерти пронзительно скалится свинцовой эмалью крошечных молочных зубов. В пустых глазницах маски паук свил пыльную паутину и замер, поджидая беспечную жертву.

Боги, кто повесил сюда этакую мерзость!

— Джованни, малыш, что ты здесь делаешь? Немедленно брось эту каку! Стой, Джованни, стой! О Мадонна, да остановись же ты, ради бога! Тереза, Тереза, где ты, глупая курица? Эта нянька вечно где-то пропадает! Простите, сеньор Арсино. Он это не нарочно. Простите.

Глупый петух прозевал момент, когда к нему в мастерскую забрёл сорванец лет трёх от роду. Мальчишка, растопырив розовую пятерню, залезает ею в свежий масляный этюд.

Маэстро Рафаэлло бросается к ребёнку. Розовощёкий ангелок заливисто смеётся и убегает от художника, оставляя всюду на драгоценных портьерах грязные следы крошечных ручонок. Джованни мячиком несётся по мастерской, сшибая вазы и сухоцветы. Ворох набросков шумным водопадом рушится на пол. Задорный смех малыша буравчиком ввинчивается в гудящий череп.

— Фарнарина! Любовь моя, приди ко мне, Фарнарина! Наш негодник совсем отбился от рук. Фарнарина, мне нужна помощь! Фарнарина, у меня модель, я не могу отвлекаться! О Мадонна, что же ты творишь, Джованни!

Старое палаццо молчит, точно кот, затаившийся на большой мышиной охоте. Детский смех бьётся в оконных стёклах беспечной бабочкой-однодневкой, звенит среди хрусталя и меди подсвечников, эхом гудит в каминном дымоходе. Ненавистный саттанов смех, от которого ломит челюсть!

Артезия смеётся вместе с Джованни, показывая всему миру идеальные перлы зубов и розовую улитку влажного языка…

Хвала всем богам! Наконец-то маленький бесёнок схвачен. Юркой рыбкой он трепыхается на крючке неловких отцовских рук.

Теперь мастерскую оглашает громкий недовольный рёв, вибрирующий, словно лезвие огромной двуручной пилы.

— И-и-И-и-И-и-И-и-И!

— И-и-И-и-И-и-И-и-И!

— И-и-И-и-И-и-И-и-И!

— Простите, сеньор Арсино, я ненадолго отлучусь. Мне надо найти кого-нибудь из слуг. У меня такое чувство, что в доме сегодня чума или пожар. Никого не могу дозваться. Простите, ради бога, за неудобство. Я скоро вернусь. Артезия, пожалуйста, не отвлекайся, продолжай работу.

— И-и-И-и-И-и-И-и-И!

Чёртов младенец! Саттаново семя! Он сведёт с ума даже святого!

— Вы не любите детей? — ученица художника бросает равнодушную фразу. Скорее утверждает, чем спрашивает.

— А вы?

— Я не замужем.

— Сколько вам лет?

— Такое неприлично спрашивать у девушки. Впрочем, не мне читать вам морали, с вашей-то репутацией, — густой мёд кипит в её зовущих, манких глазах. — Мне двадцать: по мнению отца, я перестарок.

— Разве у вас нет сердечной привязанности?

— Моя жизнь посвящена искусству, — лукавая улыбка тонет в уголках рта Артезии. — Семья Джунлески не богата. Скажем прямо, в глазах окружающих я — незавидная партия. Жена-художница — горе в семье. Быт безжалостен к служению музам. Так что женитьба не для меня. Я слишком люблю творить.

— Сотворите что-нибудь со мной, прелестная сеньорита…

Солнечный зайчик догорающего дня скачет по мастерской, как сумасшедший: вверх-вниз, вверх-вниз. Нарисованные колонны на потолке тянутся ввысь бесконечно. Амур бьёт без промаха. Упругое тело ангела вздрагивает, трепещет в грубых руках, вырывается, стонет, просит пощады… плачет. Огненная лава струится по оголённым плечам. Алое пламя рвётся наружу. Алым заливает зелень шёлковой смоковницы. Алое стекает по алебастровой коже, капает карминовой росой на молочный мрамор, оседает металлом на пальцах, на животе, на губах.

Трепетно и сладко. Боги, как же сладко!

— Сеньор, что вы делаете? Прекратите немедленно!

Срывающийся крик маэстро Санти заставляет вынырнуть из кровавого тумана, разжать сведённые судорогой руки, выпустить ангела… Снова потерять Гейю.

Плачущая девушка, размазывая слёзы по бледному лицу, пошатываясь, встаёт и медленно, в немом оцепенении отходит к окну, придерживая разорванное на груди платье. Всхлипывает.

Виски снова ломит. Стальным дятлом в них стучится чей-то противный тонкий смех. С тёмной стены скалится белый детский череп-маска.

Проклятый Гадэс!

— Как вы посмели!? В… в моём доме! Я… Я…

— Она сама этого хотела, — нелепое оправдание.

Подрагивающий палец кондотьера упирается в сжавшуюся в тряпичный комок Артезию. Мёд вытек из её глаз и теперь блестит на запавших щеках, тонкой беззащитной шее, сочится из пор на коже.

— Сеньор, вы… вы подлец! Я вас вызываю! Прямо здесь! Сейчас! Берите оружие.

Да, вот так, так привычно. Сталь звенит о сталь в стотысячный раз от рождения и до конца времён. Так ничего не болит. Даже голова забыта. Есть только этот бесконечный миг упоения боем. Смертельная пляска клинков — порхание ядовитых Игрипетских бабочек, танец кобр в песках Табека. Вспышки света и росчерки тьмы. Сплетение воздушных вихрей и разгорячённых тел.

Выпад.

— Удар.

— Защита.

— Уход от атаки.

Смена стойки.

— Защита.

— Укол.

— Первая кровь.

Первая боль.

— Звон. Удар.

— Багряный росчерк на серебре…

— Брызги жизни из разбитой бутыли горят на светлых портьерах…

И всё повторяется.

Тысячи тысяч раз всё уже было… Всё одно и то же… Всё бессмысленно и бесполезно, если не имеет конца.

Сталь притупилась и заржавела.

— Ну же, убей меня, убей, бестолковый петух! Саттанов мазила, чего ты дрожишь?! Вот он я, прямо здесь, перед тобой! Иди и сделай это, давай! Я даже поддамся тебе. Ну! Подними свои бесполезные руки и проткни меня этим мечом. Ну же, ну! Не закрывай глаза…

Смех льётся, как золотой дождь, как упавший на пол звонкий кругляшок орона, дробится, подпрыгивает… Снова женщины и вино… Опять вино и женщины…

— Что это, красавица? Чем ты тычешь мне в лицо?

— Монета, сеньор, монета любви. Возьмите сдачу. Вам скоро пригодится.

Боги, боги, сжальтесь! Заткните гадкого младенца. Его смех пробирает до печёнки. А-а-а! Вина, ещё вина, чтобы заглушить ненавистный смех! Вина!

— Вина! Я виноват! Чего ты хочешь от меня, монах? Я и так поставил тебе целый бочонок. Боже, как же болит голова!

— Сын мой, вас искала герцогиня Изабелла.

— Чего надо этой драной шкуре?

— Сеньор, пожалуйста, попридержите язык, если не хотите расстаться с головой!

— Чем это так смердит, отче, словно здесь сдохла дюжина кошек?

— Боюсь, это от вас, сын мой.

— Вот я свинья…