Джулиано торопливо шёл по разорённой улице джудитского гетто. Мелкие камешки, мусор и битое стекло хрустели под подошвой потрёпанных сапог. Клубы вонючего дыма выбивались из окон ближайшего кривобокого дома. Три джудитских тела, залитых кровью, лежали у высокого крыльца с щербатыми перилами. Кажется, одна из жертв ещё дышала и тихо постанывала.

Юноша не стал останавливаться.

Он и сам не мог до конца понять, зачем сейчас идёт по следам убегающего Суслика и семьи Ицхака. После убийства Рябого де Грассо мог с чистой совестью отправиться на поиски разбежавшихся по гетто учеников де Либерти, чтобы попытаться вразумить их, но тихий внутренний голос отчего-то властно звал его на улицу Гончаров. Джулиано более не верил в байку о джудитах-отравителях и не считал их причастными к эпидемии хореи. Впрочем, выступить в открытую против бесчинствующих толп контийцев или помочь одному из раненых сынов Инаевых даже не приходило ему в голову.

Джудитский квартал горел. Из разгромленных зданий доносились протяжные женские причитания и отчаянные детские всхлипы. Один раз дорогу юноше перебежала ватага взбудораженных мужчин, тащивших увесистые свёртки и тюки с награбленным. Завидев Джулиано, бородатый главарь шайки сделал знак остальным, поудобнее перехватил заляпанный кровью топор и направился к де Грассо.

— Смерть проклятым убийцам истианского бога! — проревел бородатый, потрясая над головой топорищем.

— Воистину так, — Джулиано, не сбавляя хода, осенил себя крестом.

Главарь дружески осклабился, признав во встречном единоверца, и убрал оружие за пояс.

Де Грассо замедлил шаг и нахмурился. Пелена мрачных сомнений окутала его душу. Джудиты, конечно, не травили добрых истиан на празднике молодого вина, но это не отменяло их главной вины перед последователями истинной веры. Имел ли он право спасать потомков убийц сына божьего?

Задумавшись, Джулиано не заметил, как свернул на Гончарную, и врезался в широкую спину вооружённого шипастой палицей человека. За его покатыми плечами сжалось насмерть перепуганное семейство Ицхака. Люди сгрудились, подобно беспомощной отаре овец, рядом с сухопарой фигурой Суслика-пастуха. Барбьери, растопырив тощие руки, словно наседка крылья, пытался закрыть их своим телом. Ещё четверо грабителей заходили к джудитам с тыла, отрезая их от спасительного входа в общественные уборные.

Недолго думая, Джулиано с размаха ударил повёрнутого к нему спиной верзилу увесистой рукоятью меча под основание черепа. Человек беззвучно осел на грязные камни мостовой. Взгляды всех присутствующих устремились на юношу. Джудиты просветлели лицами. Бандиты сдвинули брови.

— Ты чего творишь?! — возмутился один из нападающих, заросший густой щетиной до самых глаз. — Не видишь, мы тут проклятое семя истребляем!

— А этот вона нам мешает, — прогнусавил второй, тыча кривым грязным пальцем в сторону Суслика. — Мож и ты с ним заодно?

Вопрос остался без ответа.

Не размениваясь на лишние слова и не занимаясь более самокопанием, де Грассо нанёс стремительный удар в мерзкую небритую рожу первого и с разворота легко вспорол живот второму. Бандит так и не успел поднять свою ржавую саблю, чтобы закрыться от меча Джулиано. Бородатый умер сразу. Второй бандит завыл и скорчился на мостовой, пытаясь собрать растекающиеся внутренности. Оставшиеся грабители тотчас трусливо развернулись и, громко вопя, богохульствуя и призывая на помощь всех святых, умчались вглубь квартала.

— Quae sunt Caesaris Caesari[186]! — пробормотал Суслик, глядя на распоротый живот раненого и подталкивая в спину медлительных джудитов. — Живее! Сейчас сюда половина Конта сбежится.

Барбьери с силой ударил плечом в расписанную красными маками дверь, на которой поверх цветов была грубо намалёвана человеческая фигура, сжимающая в руках дерзко торчащий…

«Скорее всего, меч», — подумал Джулиано.

Дверь не поддалась. Де Грассо присоединился к Суслику. Двумя слаженными пинками приятелям удалось выбить разболтанные крепления внутренней щеколды. В нос ударил острый запах человеческих фекалий и мочи. Беглецы оказались в узкой каморке управляющего, забитой корзинами с ветошью, сменными губками, палками-подтиралками, пустыми вёдрами и прочей крайне необходимой для отправления естественных нужд любого человеческого организма утварью.

Навстречу ворвавшимся незнакомцам из-за низкой конторки встал помятый мужчина с рыхлым водянистым лицом:

— Сегодня уборные закрыты, — сообщил он слегка нетрезвым голосом, с достоинством потрясая в воздухе указательным пальцем, — извольте испражняться за углом!

— Вот что, папаша, — с напором обратился к управляющему Суслик, — мы сейчас быстро пройдём в подвал твоего благоуханного заведения, а ты плотно закроешь за нами дверь и сделаешь вид, что никогда нас не видел. Иначе те, кто придут следом, разнесут тут всё по кирпичику. Понял?

Мужчина окинул мутным взглядом ввалившуюся к нему толпу и неуверенно загородил впалой грудью проход в общий зал.

— Нэ-э-э, сеньоры, так не пойдёт, — невнятно проблеял управляющий, — а кто мне за это потом заплатит?

— Да что ты с ним возишься? — возмутился Джулиано. — Много чести! Дай ему в рыло и пошли.

— Я пошутил, сеньоры, — проблеял управляющий, тут же пойдя на попятную и медленно отступая за конторку, — всё сделаю в лучшем виде, только не бейте!

— То-то же! — проворчал Джулиано, подпирая дверь тяжёлой скамьёй. — Сиди тут тихо, как мышка, и, возможно, всё обойдётся.

Суслик уже подталкивал неповоротливых джудитов в сторону большого зала.

Джулиано ещё ни разу не довелось побывать в общественных уборных Конта. По давней привычке и в целях экономии скудных средств он предпочитал справлять естественные надобности организма где придётся. Благо, в Себилье туалетом считалось то место, над которым присел человек, истомлённый внутренними позывами. В столице же, под боком чаще всего имелся бесплатный пердонарий в школе маэстро Фиоре, устроенный прямо над одним из рукавов городской клоаки.

Теперь же юноша с любопытством таращился на чистый мозаичный пол с канавкой проточной воды и два ряда мраморных сидений с дырками вдоль белых стен, под которыми весело журчал ручеёк, смывавший нечистоты. Ещё больше его внимание привлекли стены с потемневшими позолоченными фресками, изображавшими сцены гладиаторских боёв.

Суслик заметил его интерес и не без гордости объявил:

— Наследие империи!

— Весело тут, наверное, вот так сидеть и таращиться на гениталии соседа, — усмехнулся Джулиано.

— Традиционное место общения знатных контийцев, — заметил Ицхак. — Очень полезно для гигиены тела и головы. Всё дерьмо, как природного, так и интеллектуального свойства, скопившееся в человеческих организмах за день, оседает в одном месте.

— Тут я бы поспорил с вами, уважаемый, — откликнулся Суслик, — но не сегодня.

Компания беглецов быстро миновала длинную комнату и спустилась в низкий подвал, где запах нечистот стал ещё настойчивее. Барбьери натянул рубашку на нос и толкнул плечом древнюю створку. Ржавые петли протяжно заныли. Тошнотворные миазмы резко бросились в нос, заставляя сжиматься гортань и желудок. Самые младшие джудитские дети отчаянно заупрямились, не желая спускаться в зловонный мрак.

— Плохо пахнет! Мне страшно! — захныкала одна из девочек, и её плач тут же подхватили остальные дети.

— Са́ррочка, миленькая, — Ицхак бен Хаим ласково погладил светлую головку плачущей дочери, — там нечего бояться.

— В клоаке живёт страшный кака-монстр! — подал испуганный голос средний сын.

— Йо́ся, кто тебе сказал такие глупости? — удивился джудитский лекарь.

— Мо́ша, — чумазый мальчишка исподлобья покосился на брата.

— Ай-ай, как не стыдно! Такой большой мальчик… — начал было глава семейства, обращаясь к старшему сыну.

Суслик, запаливший к тому времени факел, решительно прервал нравоучения лекаря:

— Уважаемый Ицхак, мы торопимся.

— Дети, кто из вас хочет сладкую халу[187]? — неожиданно спросила молчавшая всё это время жена Ицхака.

— Я, я. Я, я! — наперебой запищали капризные голоса ребятишек.

— Тогда вам придётся спуститься под землю за этим дядей.

— И там ты дашь нам халу? — недоверчиво уточнил голубоглазый Моша, пристально вглядываясь в лицо матери, словно желая уличить её во лжи.

— Нет, сначала мы выберемся из города, дорогой, — женщина мягко улыбнулась сыну.

— Ну ладно, — наконец согласился ребёнок, натягивая подол длинной рубахи на нос.

— Не полезу! Боюсь! — заныла Саррочка.

— Пойдёшь ко мне на руки? — спросил Джулиано, привыкший возиться дома с младшими отпрысками многочисленного семейства де Грассо.

Девочка кокетливо выпятила губки и важно кивнула. Джулиано споро подхватил её невесомое тельце и направился вслед за Сусликом, спускавшимся по влажным каменным ступеням в клоаку.

— И я, и меня на ручки! — запищали остальные дети.

— Тихо! — урезонил малышей отец. — Юди́фь, возьми Руфь. Йося, тебя понесу я. Остальные пойдут сами.

Дружный рёв разочарования старших детей был ему ответом.

— Быстрее! — настойчивый голос барбьери подстегнул джудитов.

Он уже стоял у прохода в низкий жёлоб и, ссутулившись, ждал всех у чёрного провала, по которому журчала вода. Оглядев столпившихся джудитов, барбьери всучил второй факел кому-то из братьев Ицхака, замыкавших шествие, и, морщась, полез в вонючую дыру. Следом за ним, пригнувшись, шагнул Джулиано. Ему, конечно, претила идея опять лезть под землю — слишком свежи были недавние воспоминания о каменном склепе языческих императоров, но выбирать не приходилось.

Процессия беглецов оказалась в прямой низкой трубе овоидной[188] формы. Воняло здесь на порядок сильнее, чем наверху. Под сапогами что-то противно хлюпало. Ноги сразу поехали по наклонной осклизлой кладке стока. Съеденный обед подкатил к горлу. Сзади кого-то вырвало. Джулиано не стал оглядываться. Девочка на руках притихла, доверчиво прижимаясь к нему всем телом, обхватив ногами за талию и спрятав нос под воротником дублета.

Шагов через пятьсот труба открылась в просторный рукотворный грот с арочным потолком, прорезанным световыми окнами уличных стоков. Барбьери с факелом торопливо спрыгнул на небольшой туфовый островок, располагавшийся сразу под жёлобом. Постепенно все джудиты столпились рядом. Под ними расстилалась медленно колышущаяся смрадная река, текущая между базальтовых блоков. Полустёршаяся табличка рядом с жёлобом гласила: «Cloaca Maxima[189]».

— Мы здесь точно пройдём? — поинтересовался Джулиано, с трудом подавляя рвотный позыв.

— Угу, — не разжимая губ, ответил ему Суслик, — тут не глубоко. Aurea mediocrĭtas[190]. Дождей давно не было.

— Поверьте моему опыту, вы скоро притерпитесь, — сообщил бледный Ицхак, прижимавший к груди сына.

— Скорее бы, — пробормотал Джулиано, старясь не дышать носом.

Суслик первым спрыгнул в неповоротливую клейкую массу из смеси фекалий, мусора, ила и прочих отходов. Кое-где на поверхности из вонючей жижи выступали каменные островки и земляные наносы, торчали мелкие веточки и целые древесные сучья. Грязная кладка стен влажно поблёскивала чёрной плесенью и белыми потёками солей. Длинные липкие сопли то ли лишайника, то ли водорослей спускались со сводчатого потолка. Беспрерывный стук капель и журчание сотен ручейков сливалось в монотонный гул.

Джулиано спрыгнул за Сусликом. Тошнотворная субстанция противно чавкнула, охватив щиколотки юноши. Он покачнулся, но сумел выровняться, упершись рукой в слизкую каменную стену тоннеля. Де Грассо догадался, что дно клоаки представляет из себя двухскатный сток, идущий под небольшим уклоном к центру жёлоба. За спиной кто-то из джудитов не устоял на ногах и плюхнулся в омерзительный бульон. Джулиано ускорил шаг, чтобы не слушать, как содержимое желудка упавшего извергается в мутную жижу.

Впрочем, дышать стало легче. Из ливневых отверстий долетали свежие ветерки. Вскоре тоннель вывел к просторному коллектору, куда раскрывались ещё несколько рукавов большой клоаки. В центре грота находилось круглое сооружение, наполовину погребённое под слоем нечистот, из которых торчали две мраморные женские фигуры, сжимавшие в руках что-то вроде палок-подтиралок с губками на концах.

— Что это за место? — поинтересовался Джулиано, с любопытством вглядываясь в древнее строение.

— Храм богиням клоаки, — сообщил Суслик, приподнимая факел над головой.

— Писе и Каке? — с детской непосредственностью предположила Саррочка, отнимая лицо от плеча юноши.

— Нет, — Суслик хихикнул, — имена богинь, так же как их изваяния, покрыты толстым слоем, кхм… времени. Увы, никто их уже не помнит.

— Получается, мы знаем лишь прозвания восьми отверженных и малютки Гадэса — их жертвы? — уточнил Джулиано.

— Точно, — подтвердил Суслик.

— Но есть же надписи на статуях, упоминания богов в летописях и свитках? Там полно имён, — удивился де Грассо.

— На стене собора тоже много чего понаписано, — проворчал барбьери, сплёвывая в медлительный поток скопившуюся на языке горечь. — Ты, к примеру, знаешь, кто такая Венера?

— Нет.

— И я тоже, — Суслик брезгливо сдвинул локтем бурые побеги неведомой флоры, свешивающиеся с потолка, перегораживая ему путь, — но сдаётся мне, что в большинстве красоток Сучьего Вымени есть что-то венерическое.

— Дядя, когда мы уже выйдем отсюда? — захныкала Саррочка, теребя Джулиано за потрёпанные тесёмки куртки.

— Скоро, малышка, — подбодрил девочку оглянувшийся Суслик, — я уже вижу свет в конце этой зад… тоннеля.

Суслик забросил догорающий факел в зловонный кисель, и Джулиано различил тусклый свет, пробивающийся из-за ближайшего поворота.

— Хвала тебе, господи! — почти хором воскликнули джудиты.