Дневная жара отступила, сменившись освежающими вечерними сумерками, в чьём дыхании внимательный контиец уже угадывал твёрдую поступь долгожданной осени. Длинные тени от столетних кипарисов изрезали неровные серые камни древней дороги, тянувшейся через кладбище Святого Августина. На пожухлой от зноя траве, на растрескавшихся памятниках, на заросших вьюном стенах мавзолеев и колумбариев серебрились первые капельки росы.

— Эх, какой сегодня воздух! — сладко потягиваясь на козлах дребезжащей тележки с осликом, произнёс довольный отец Бернар. — Не воздух, а чистое молоко Гейи!

Из-под рогожи на дне возка раздалось сдавленное меканье.

— Бодрит, — согласился Лукка, пристально вглядываясь в окружающие заросли ежевики и шиповника с высоты лошадиной спины.

— И зачем мы опять волочёмся в это проклятое богом место? — посетовал монах, подгоняя животное лёгкими ударами масличного прутка по запылившемуся крупу. — Мало вам было залезть в святилище Феба?! Мало того, что брат ваш чуть не расстался с жизнью в этих гнусных катакомбах с плесневелыми останками проклятых язычников?! Громы небесные и трясение тверди — это ли не знак божий, что пора одуматься и оставить прошлому его мертвецов с их тайнами и загадками? Скажите, сеньор, зачем вам на этот раз понадобился чёртов Пантеон?

— Я ни в одну дыру больше не полезу! — решительно заявил Джулиано, споро шагающий рядом с возком на своих неутомимых длинных ногах.

— Тебя никто не заставляет, — меланхолично отозвался Лукка, — я могу один посетить пифию.

— Тогда зачем я тут?

— Я же говорил — в качестве телохранителя. После твоих блистательных находок слишком много нечистого на руку народа повалило в эту часть города. Не хочу, чтобы завтра моё тело выловили из Тибра с перерезанным горлом.

— А разве городская стража уже сняла оцепление у святилища Феба? — усомнился юноша.

— Да, — нехотя ответил Лукка, — по высочайшему распоряжению понтифика все работы свёрнуты до его возвращения в Конт.

— Жаль будет, если кто-нибудь случайно заберётся в катакомбы — там ещё столько добра осталось! — Джулиано сокрушённо вздохнул.

— Если уж я за трое суток с помощью половины монахов ордена Святого Валентина не сумел отыскать лаз в то подземелье, навряд ли найдётся такой везунчик, которому посчастливится в одиночку совершить этакое чудо.

— Ох, ваше преосвященство, вы плохо знаете этих мерзавцев, населяющих самую клоаку нашей столицы! — подал голос отец Бернар. — Стоит им только уловить самый слабый флюид золота, и они сровняют с землёй Палатин.

Лукка хмуро оглянулся на монаха, для верности поправив тонкую шпагу в ножнах у пояса:

— В святилище оставлены часовые.

— Эх, пропали наши сокровища, — старый монах безнадёжно махнул рукой.

— Не страшно, — Лукка улыбнулся уголками губ, — меня больше беспокоят бумаги. Как продвигаются дела с переводом того огрызка, что я отобрал у Джулиано?

— К сожалению, большая часть безвозвратно утрачена.

— Вы смогли разобрать, о чём идёт речь в документе?

— Да, ваше преосвященство, кое-что у меня получилось, — отец Бернар бросил косой взгляд на Джулиано.

— Говори, — настоял Лукка.

— Если я правильно понимаю, там описывается старая как мир легенда о восьми отверженных богах, что ради обретения истинного бессмертия убили и съели младенца Гадэса.

— Значит, пустышка, — Лукка в раздражении почесал ямочку на подбородке.

— Не совсем, — монах понизил голос до шёпота. — Свиток упоминает, что Гейя — мать невинной жертвы — не принимала участия в этом обряде.

— Выходит, церковь напрасно заклеймила имя несчастной богини плодородия? — Джулиано в задумчивости поскрёб кудрявый затылок.

— Очередной апокриф[173], — отмахнулся старший де Грассо, прищурившись глядя на купы пиний, за которыми быстро таял багровый край солнца.

— Ещё там было что-то про Асклепия, про воскрешение им мёртвого Гла́вка, — монах протяжно вздохнул, — увы, подробностей не будет. Огонь уничтожил солидный кусок текста.

— М-да, придётся нанимать землекопов.

— Если на то будет воля его святейшества Иоанна, — отец Бернар осторожно перекрестился.

Задумчивая троица наших героев вскоре выбралась на площадь между двух колоннад. Обросшая по краю каштанами, широкая, мощёная туфом прогалина раскинулась перед колоссальным кубическим зданием, увенчанным циклопической полусферой крыши. Высокий портик с треугольными скатами, украшенный тремя рядами колонн в пышных резных капителях, выходил точно на закат. Над куполом многообещающе вился тонкий дымок, почти неразличимый в бездонном вечернем небе. Разбитая чаша фонтана с застоявшейся лужей зеленоватой воды белела у подножия лестницы. Серые широкие ступени были очищены от сора и упавших камней.

Навстречу пришедшим высыпала четвёрка голопузых ребятишек в возрасте от двух до семи лет. Самый старший мальчишка уверенно взял за узду мышастого ослика отца Бернара.

— Вы к матуске? — спросила косоглазая девочка без передних зубов.

— А кто твоя матушка? — ласково поинтересовался отец Бернар, погладив девочку по угольно-чёрной макушке.

— Матушка наша известная на весь Конт гадалка, — важно заявил старший пацан, гордо выпятив рахитичную грудь.

— Это она песказала смевть Водиского коволя и войну с Фезией, — добавила девочка.

— Серьёзная женщина, — заметил Лукка, спешиваясь.

— А то! — согласился средний карапуз, облизывая что-то липкое и грязное.

— Ма-а-а-ма! — заныл самый мелкий.

— Гоните рамес, сеньоры, если хотите её увидеть! — нагло потребовал старший ребёнок, вытирая сопливый нос тыльной стороною ладони.

— А если я тебе уши оборву? — поинтересовался Лукка.

— Чего сразу уши? — насупился юный делец. — Жалко вам, что ли, монетки для сироты?

— Какой же ты сирота, у тебя мать — гадалка? — напомнил Джулиано.

— Так, то мать, а батя-то наш тю-тю.

— Тю-тю! — протяжно захныкал малыш.

— Мздоимцы, — буркнул Лукка, с улыбкой бросая малышне монетку.

Старший мальчуган ловко наступил на упавшую денежку, оттолкнул сестру и, быстро подобрав рамес, сунул его за щёку.

— Не цесно! — заныла кривая девочка. — Одай! Это я пидумала!

— Цыц! Чего разорались? Марш в дом! — прикрикнула на детей тучная пожилая женщина, неожиданно появившаяся из-за ближайшей колонны. Её тёмные седеющие волосы, заплетённые в тугие косы, короной опоясывали круглую макушку. Крупный расползшийся нос сильно выдавался вперёд. Двойной подбородок подрагивал в такт движениям. Тёмные блестящие глаза пристально следили за прибывшими мужчинами. Дети, подавленные непререкаемым авторитетом пожилой матроны, с кислыми лицами и ворчанием скрылись в ближайших кустах шиповника.

— Добрый вечер, сеньора Медея, — поздоровался Лукка.

— Что вы, сеньор, — женщина рассмеялась приятным грудным смехом, от которого вся её объёмная плоть пошла мягкими волнами, — Медея в храме. Меня, если вам угодно, зовите Талией.

— Талия? — переспросил старый монах, удивлённо вытаращившись на толстуху.

Женщина прищурилась, заскользила глазами по фигуре отца Бернара, словно перебирая в пыльных закоулках памяти забытую головоломку. Улыбка сошла с её тонких губ.

— Ну здравствуй, старый греховодник, — сурово протянула женщина, — не ждала тебя после стольких лет, не чаяла уж увидеть.

Отец Бернар смутился и, не зная куда спрятать руки, принялся оглаживать короткую гриву ослика. Всё его поведение давало понять, что между монахом и Талией сокрыта какая-то давняя и щекотливая тайна.

— Это все твои? — бестолково поинтересовался отец Бернар, неловко указывая на кусты, за которыми спрятались дети.

— Мои, — подтвердила женщина, уперев в бока пухлые руки с ямочками на локтях.

— А Медея?..

— Их мать.

— И…?

— И моя дочь.

— Ага, — рассеянно пробормотал отец Бернар, на которого нельзя было смотреть без жалости, таким несчастным и потерянным казался старик.

— Козёл, — ровным голосом сообщила толстуха.

— Чего? — переспросил монах.

— Козла, говорю, принесли?

— А-а-а, да-да, конечно. Сейчас.

Монах засуетился, лихорадочно сдирая рогожу с возка, запутался в какой-то ветоши на дне, поднял испуганного чёрного козлёнка над бортом, снова положил, достал нож, разрезал путы на раздвоенных копытцах и протянул животное Талии. Женщина демонстративно развернулась к нему спиной и пошла вглубь портика. Ссутулившийся монах посеменил за ней, таща на короткой верёвке упирающегося мекающего козлёнка. Переглянувшись, братья поспешили следом.

Женщина миновала портик, наполовину приоткрытые створки дверей, затем тёмный портал, ведущий к широкой площадке внутри здания, украшенной гигантскими узорами из мраморных кругов, вписанных в квадраты. В центре пола возвышалась ступенчатая пирамида из разноцветных пород туфа. На её вершине стоял чёрный треножник, на котором сидела женщина в белом хитоне. Она торопливо поправляла сбившиеся складки ткани. Было видно, что приход мужчин застал её врасплох, и всего минуту назад она занималась совершенно иными делами.

Разинув рот, Джулиано невольно замер перед открывшимся ему величием архитектуры отжившей империи. На недосягаемой высоте над его головой парила невероятная бетонная полусфера с огромным круглым глазом-окулюсом на самом верху. Тонкий эллипс угасающего света неумолимо уползал за круглый край отверстия. Пятиярусные ряды кессонов тускло поблёскивали в сумерках осыпающейся позолотой. Полусфера купола опиралась на неровную полосу пилястр и полуколонн, которая ниже переходила в высокие ниши с восемью статуями отверженных богов. Этот рваный архитектурный ритм и лениво ползущее по потолку световое пятно создавали иллюзию медленного вращения купола.

У Джулиано закружилась голова.

Жалобно мемекнул козлёнок. Юноша сморгнул и опустил лицо.

Из тёмных альковов немигающими глазами с чёрными дырами зрачков на него смотрели мраморные изваяния про́клятых. Грозный бородатый Эней сжимал в руке обломок трезубца. Кипида остатками рук стыдливо прикрывала дивные перси. Юный Феб стрелял из лука в неведомого врага. Бахус с разбитыми коленями приоткрыл рот, готовясь вкусить выломанный из пальцев виноград. Рогатая Незида с отломанными крыльями поправляла лунный серп в пышной причёске. Сосредоточенный Асклепий с трудом удерживал тяжёлый посох, обвитый змеёй. Арей без головы вздымал к небу осколок меча. Печальная Гейя держала на коленях кудрявого малютку Гадэса, играющего пустым человеческим черепом.

Джулиано передёрнул плечами, скидывая вереницу холодных мурашек, и догнал брата.

— Держи козла, — властно приказала Талия, указывая юноше на мокрое дрожащее животное, только что окаченное водой из медной чаши.

— Выйди старик, — добавила женщина, — пусть в храме останется только тот, кто должен.

Монах безропотно отдал верёвку, удерживающую животное, в руки юноши и, не оглядываясь, на подгибающихся ногах заторопился к выходу. Толстуха дождалась, пока он скроется за дверями и стала зажигать вонючие благовонья в восьми бронзовых курильницах, что располагались по периметру нижней ступени пирамиды. Закончив дело, Талия, словно из воздуха, выхватила короткий обсидиановый нож и в одно движение перерезала козлёнку горло. Животное судорожно дёрнулось, брыкнуло задними ногами и обмякло. Густая тёмная кровь обильным потоком хлынула в ловко подставленную женщиной медную чашу. Талия подняла козлёнка за задние ноги и небрежно встряхнула.

Джулиано, от неожиданности скакнувший назад, чуть не сбил с ног брата.

— Спокойней, Ультимо! Тебе ничто не угрожает, — поправляя испорченную причёску, заверил его Лукка.

— Но это же язычество, колдовство! — растерянно произнёс он вполголоса.

— Да, именно так, — спокойно подтвердил викарий кардинала Франциска.

— А как же Псы господни?

— Ну, пусть себе лают пока.

— Помолчите уже. Имейте уважение к пророчице, — проворчала толстуха, кряхтя поднимаясь с чашей по высоким ступеням пирамиды.

— Приблизься! — властный голос женщины, сидевшей на чёрном треножнике гулко разлетелся под куполом Пантеона.

Лукка расправил плечи и легко взбежал по мраморным ступеням к пифии. Джулиано почтительно отступил назад.

— Что ты желаешь узнать, смертный? — прогремел ответ.

— Где мне искать божью Искру? — глубокий баритон Лукки звучал неуверенно и слабо по сравнению с голосом оракула.

Женщина помолчала, глядя в багровое зеркало-чашу и собираясь с мыслями, а потом медленно и торжественно изрекла:

Кто ищет Искру — в душе

Страдать обречён!

Нашедший Искру уже

Поверит ли в сон?

Не каждому в руки даётся,

Волшебный дар:

Один по пути споткнётся,

Спалит пожар

Второго, увы, до срока —

Тернистый путь.

Ко многим она жестока:

В том Искры суть.

А третий лишь за порогом

Земных невзгод,

Представ пред забытым богом,

Её найдёт.

Пути бессмертных, что море —

Темна вода.

Забудь, не ищи — то горе,

Страдания и беда!

Но если решишь отринуть

Оракула болтовню:

Почаще смотри за спину,

Девятому верь огню.

Выждав, пока эхо последнего слова утихнет под сводами храма, Лукка поклонился и в задумчивости отступил вниз на несколько ступеней:

— Благодарю за совет.

В порыве дерзкого озарения Джулиано поднял сверкающие странным огнём глаза на пифию. Её силуэт смутным пятном проступал на фоне светлой полусферы и курящихся фимиамов. Складки тонкой льняной вуали мягко обрамляли усталое лицо, из-за игры неверных теней казавшееся лишённым возраста.

Немедля ни минуты, юноша взлетел на вершину пирамиды и заглянул в чашу с жертвенной кровью, которую держала на коленях пифия. Гладкая маслянистая поверхность жидкости была недвижна, черна как обсидиан. В ней Джулиано отчётливо увидел своё бледное возбуждённое лицо.

— Смогу ли я выиграть фехтовальный турнир будущей весной? — срывающимся от волнения голосом спросил он.

— А-А-А! — громко завыла женщина, её стон раздавался словно со всех сторон разом. — А-А-А!

Ничего не понимая, Джулиано отступил на шаг.

Раздался оглушительный медный лязг. Это из ослабевших рук пифии выпала жервенная чаша. Густая козиная кровь медлительным багряным водопадом устремилась вниз. Джулиано показалось, что на вершине забил чудовищный фонтан Тартара. Женщина напряжённо выгнулась на треножнике. Тёмные зрачки её закатились под веки. Рот искривила гримаса боли. Скорчившиеся кисти взметнулись к кессонному потолку. Толстая Талия, оттолкнув юношу, со всех ног бросилась к изнывающей женщине.

— А-А-А! — вопль полный боли метался между небом и землёй.

— Что ты наделал, идиот! — Лукка крепко схватил брата за локоть и потащил вниз. — Один козёл — один вопрос!

— Я-а-а не знал, — сконфуженно пробормотал Джулиано. — Но ведь с ней всё будет в порядке? Это же не по-настоящему, правда? Просто представление, как в театре.

Лукка досадливо сплюнул под ноги:

— Сходи, проверь мою лошадь и позови отца Бернара.