Между знанием и пониманием протекает река. Сегодня, оказавшись в иллюзии своего дома, Хана пересекла ее. Давно зная, что Шиикуин иначе воспринимают время, только сегодня, встав между Кейшином и дверью, в которую ломились Шиикуин, она уловила в этом толику смысла. Крики ее матери и вопли Шиикуин рассеивали секунды вокруг нее, но в стенах ее разума время замедлялось, пока вовсе не остановилось. Хана задалась вопросом, была ли эта отсрочка милостью, данной тем, кто был близок к опасности или смерти, моментом, чтобы отделить хаос от ясности и примириться со своим концом. В этой краткой вечности Хана обнаружила, что оказалась в давно знакомом месте, которое сейчас казалось совсем чужим. Ломбард, где она выросла, выглядел иначе с другой стороны конторки.

– Спасибо, что решили посетить нас сегодня, – с улыбкой произнесла женщина, которая была зеркальным отражением самой Ханы. – Уверена, вы убедитесь, что в нашем ломбарде мы делаем очень справедливые, если не сказать щедрые, предложения. Какой выбор вы бы хотели заложить?

Хана резко вздохнула, отступив на шаг. Как будущую владелицу ломбарда, отец обучил ее всем возможным сценариям, но не дал никаких указаний на тот случай, если клиентом станет она сама.

– Нет. Это ошибка. Я… У меня ничего нет.

– Вас бы не было здесь, если бы вы не нуждались в наших услугах.

– Мне не о чем сожалеть, – покачала головой Хана.

Женщина с лицом Ханы подалась вперед и пристально посмотрела ей в глаза, словно читая страницы книги.

– Ах. Я ошиблась, – с поклоном сказала она. – Вам нечего обменять. Прошу вас, простите меня.

– Вам нет нужды извиняться. Я понимаю. Ведь это ваш первый день, – если бы женщина за прилавком была реальной, Хана, возможно, потрудилась бы добавить, что тот выбор, что ждет ее в конце этой воображаемой передышки, стоит больше, чем все завернутые в шелковые ткани коробки зеленого чая в их ломбарде. Отец этой женщины был бы очень горд, заполучив такой редкий выбор. Не существовало ничего более ценного, чем выбор, сделанный в пользу исполнения долга. Но поскольку этот разговор был всего лишь игрой воображения, Хана решила быть вежливой.

– Возможно, я вернусь, когда у меня появится что-то для вас.

– Не вернетесь, – возразило ее второе «я» с хорошо отрепетированной улыбкой.

– Почему не вернусь? – Хана наморщила лоб.

– Потому что решение, достойное обмена, – сказала женщина, – требует способности отличать реальный выбор от искусно замаскированной трусости.

– Хана! – в воображаемый мир Ханы ворвался резкий голос.

Хана вздрогнула и очнулась. Время возобновило свой ход, захватывая все в свой поток.

– Обменяй меня сейчас, – умолял Кейшин, – пока еще не поздно.

– Ты прав, Кей. Ты стал сожалением для своей матери! – завопили Шиикуин, предваряя ее ответ, но Хана не услышала их. Она вытерла слезы и расправила плечи, как ее приучили делать, встречая клиентов. Вид с другой стороны конторки напомнил ей, кто она такая. Она стала новой владелицей ломбарда, и ее работа состояла в том, чтобы собирать сожаления, а не создавать их. Она глянула на своего отца, затуманенные глаза передали ему сообщение, которое, она была уверена, он поймет. Они часто пользовались таким безмолвным языком, а сейчас Хана менее всего нуждалась в словах. Тошио кивнул ей в ответ, смущенно улыбнувшись.

– Зато ты не станешь сожалением для меня, – заявила она, схватив Кейшина за руку.

Девочка, предупредившая их о приближении Шиикуин, коротким путем провела Хану и Кейшина по саду к тоннелям. Хана неслась по подземному миру, пытаясь опередить собственные мысли. Они бежали быстрее Шиикуин, стремившихся затащить ее обратно в ломбард к родителям. Эхо последних слов ее матери, призывавших их к бегству, звучало пронзительнее крика.

Девочка оттолкнула в сторону куст, открыв маленький проход в стене пещеры.

– Здесь начинаются тоннели.

– Спасибо, – Хана обняла ее, – я не успела спросить, как тебя зовут.

– Хана, – с улыбкой взглянула на нее девочка. – Окаа-сан всех нас зовет твоим именем.

Хана и Кейшин на ощупь продвигались по темному тесному тоннелю, едва позволявшему им выпрямиться во весь рост. Хана порадовалась, что темнота скрывала его лицо. Она не могла смотреть ему в глаза.

– Кей… – наконец, набравшись смелости, позвала она.

– Не надо, Хана. Просто… не надо.

– Мне так часто хотелось сказать тебе всю правду.

– Но ты так и не сказала. Все то время, что мы провели вместе, было ложью.

– Мои чувства к тебе были настоящими. Сейчас я поняла это. Да, правда, поначалу у меня было твердое намерение передать тебя в руки Шиикуин. Когда я впервые увидела тебя через очки моей матери, то осознала лишь шанс покончить с тем утренним кошмаром, в котором проснулась. Каким-то невероятным чудом исчезнувший выбор Такеды Изуми вошел в мою переднюю дверь. Преподанные мне отцом уроки общения с клиентами вдруг ожили, как инстинкт: как манипулировать ими, как внушать им чувство комфорта и твердую веру в то, что все решения, принятые ими в ломбарде, были только их собственными…

– Ты несешь чушь, Хана. – Кейшин обернулся к ней, в его голосе дрожали слезы. – Полную чушь, и ты сама знаешь это. При чем тут инстинкт? Ты сделала выбор. Ты продолжаешь твердить, что карта на твоей коже удерживает тебя от принятия собственных решений, но именно ты приняла решение, предпочтя лгать мне. Ты водила меня за нос, позволяя мне заботиться о тебе, позволяя верить, что и ты беспокоишься обо мне.

Слова Кейшина ударили Хану сильнее, чем любой кулак, попав в точку к северу от ее диафрагмы, прямо под легкими, в тот самый квадратный дюйм, где жила самая податливая часть ее души. Жгучие слезы вскипели под ее веками.

– Я и беспокоилась, Кей. Больше, чем собиралась и хотела. Несмотря на то, что я убеждала себя, что должна буду отдать тебя Шиикуин, я не смогла заставить себя сделать это, потому что…

– И почему же, Хана? Потому что поняла, что я оказался недостаточно хорошим козырем, чтобы вернуть твоей семье расположение Шиикуин? Потому что струсила? Я весь внимание. Мне не терпится услышать от тебя хоть что-то, кроме лжи.

– Я заслужила твой гнев. Твою ненависть. Очевидно, что никакие мои слова не заставят тебя пожелать простить меня, но мне хочется, чтобы ты знал: я выбрала тебя вместо того, чтобы торговаться за безопасность моего отца, моей матери и меня самой не потому, что боялась провала. Напротив, я была уверена в успехе.

– О чем ты говоришь?

– Шиикуин сохранили бы мне жизнь по той же причине, по которой сохранили жизнь Харуто. Больше никто не сумеет управлять ломбардом. Никто другой не сможет собирать души для нашего мира. Шиикуин заставили бы меня страдать, примерно наказав за ослушание, но они сохранили бы мне жизнь.

– Если ты это знала, то почему не отдала меня им?

– Потому что ты ослепительно сиял в нашем полном выборов хранилище. Тебе, Кей, предназначено совершить великие открытия. Не ради покинувшей тебя матери. Не ради мести. Ради самого себя. Ты найдешь ответы на все твои вопросы, и они изменят ваш мир. У тебя нет причин доверять мне, но, клянусь, я сделаю все возможное, чтобы ты смог безопасно вернуться домой.

В пустом индонезийском ресторанчике было так же темно, как в тоннеле, через который они с Ханой пробирались. Кейшин впервые видел, чтобы здесь было так темно. Он слепо расталкивал в стороны столы и стулья в поисках своего старого друга.

– Рамеш? Ты здесь? Рамеш?!

Ответом Кейшину послужило лишь эхо собственного голоса. Он рухнул на пол рядом с перевернутым стулом и закричал, подняв голову к потолку:

– Где же ты?

– Вставай. – Твердая рука сдавила плечо Кея.

– Рамеш! – Кейшин вскочил на ноги и обнял друга. – Ты все еще здесь.

– А где еще я мог бы быть? Я ведь живу здесь, помнишь?

– Здесь! – в ярости повторил Кейшин. – Что вообще значит «здесь»? В моей голове? В моих воспоминаниях? Я только что узнал, что несколько дней назад был светящейся птицей в клетке.

– Абсурд. – Рамеш нахмурился, тяжело опираясь на свою трость. – В тебе ничего не изменилось. Ты по-прежнему ты. И все еще в своем уме. Ради бога, пожалуйста, включи свет. Я чуть не врезался в стену.

– Ты не понимаешь…

– Что не понимаю? – перебил его Рамеш. – Чем реальность отличается от иллюзии? Думаю, что лучше всех понимаю разницу между этими двумя понятиями. Я воображаемый. А ты – реальный. Я не могу существовать без тебя. А ты, тем временем, бегаешь по тоннелю, спасая свою жизнь.

– Рамеш, Хана лгала мне. Все было ложью.

– Если бы это было так, ты не метался бы здесь, переворачивая столы и стулья, взывая ко мне, как безумец, – спокойно возразил Рамеш. – Ты выключил весь свет, потому что не хотел видеть правду.

– Какую правду?

– Включи свет и посмотри сам.

Лунный свет простирался над полевыми цветами, и казалось, будто они светятся. Кейшин и Хана выбрались из тоннеля и в изнеможении упали на землю. Хана потерла шишку на голове.

– Как твоя голова? – тихо спросил Кейшин.

– Тебе не нужно быть вежливым или разговаривать со мной, – сказала Хана, – можешь притвориться, что меня здесь нет.

– Думаю, мне вряд ли удастся это сделать, учитывая, что нас здесь только двое. И спасение наших жизней может стать более эффективным, если мы будем действовать сообща. Пока, разумеется, чисто теоретически. Я могу ошибаться.

– Я не знаю, простил ли ты меня – или возненавидел еще больше.

Кейшин притворился, что осматривает поле. Он неохотно выполнил просьбу Рамеша и столкнулся с тем, что утаивал в темноте.

На границе освещенного круга, в котором уместился знакомый обеденный зал, возвышались гигантские стальные прутья. То, что он считал убежищем, оказалось клеткой, не отличающейся от тех, что висели в хранилище Ханы. Кейшин стоял рядом с Рамешем, изумленно разинув рот.

– Неужели… они были здесь всегда?

– Ты всю жизнь отстраненно наблюдал за этим миром. – Губы Рамеша искривила грустная улыбка. – Всегда объективно, всегда беспристрастно. Когда твоя мать покинула вас, наука стала выбранной тобой клеткой, убежищем, где ничто не могло бы причинить тебе такую боль, какую причинила она. В границах научных законов ты чувствовал себя в безопасности.

Он указал на проем в решетке, где была открытая дверца. Напротив, у двери ломбарда, стояла Хана.

– Но теперь ты не связан этими правилами. Ты свободен, Кей. Свободен прощать. Ненавидеть. Любить женщину, предавшую тебя… и принесшую в жертву свою семью ради спасения твоей жизни.

К горлу Кейшина подступил комок. Свобода, в наибольшей степени полноты, страшила его больше, чем Шиикуин.

– То, что ты чувствовал к Хане, не было ложью, – продолжил Рамеш. – И теперь, как и у Ханы, у тебя есть выбор.

– Кей? – в мысли Кейшина проник голос Ханы. – Ты слышал, что я сказала?

– Нет, прости, – солгал он, – я просто пытался придумать, как вернуться. Вряд ли нас смогут подвезти отсюда какие-либо слухи, если только полевые цветы не любят посплетничать.

По полю пронеслись крики Шиикуин.

Кейшин и Хана, с трудом поднявшись на ноги, стояли, прижимаясь друг к другу спинами. Вокруг них эхом разносился хор пронзительных воплей.

– Где они? – Кейшин быстрым взглядом окинул поле.

– Везде.