Если бы он умер в Японии, то его обрядили бы в белое. Но отец Кейшина умер за тысячи миль от своего отчего дома, а в том месте мертвых облачали в костюмы, поэтому они выглядели так, словно приоделись для собеседования.

Отец Кейшина никогда в жизни не носил костюм, а его мачеха часами бродила между вешалками распродаж, пытаясь выбрать между серым костюмом с черным галстуком и полосатым костюмом – с синим. Если бы она спросила мнение Кейшина, он сказал бы ей, что этот выбор не имеет значения: человек в гробу в любом случае будет выглядеть незнакомцем. Рак устроил пир в теле его отца, выгрызая его внутренности до тех пор, пока не остались только кожа и кости. Мачеха в конце концов выбрала костюм в тонкую полоску и синий галстук, когда продавец сообщил ей, что на этот костюм действует дополнительная скидка в двадцать процентов. Другим товаром, попавшим на этой неделе на распродажу, оказался тунец. После того как четвертую порцию запеканки из тунца от одного из их ближайших соседей сумели втиснуть в холодильник, Кейшин не сомневался, что к концу недели отрастит жабры.

Третий раз подряд ковыряя на ужин запеченного тунца, Кейшин считал съеденные с вилки кусочки рыбы до тех пор, пока полностью не погрузился в позаимствованный в библиотеке желтоватый экземпляр последней книги Стивена Хокинга «Краткая истории времени»[59].

– Можешь не доедать, – сказала его мачеха, оторвав взгляд от своей собственной нетронутой тарелки.

Кейшин недоуменно глянул на нее, пытаясь переварить то, что только что услышал. Такие слова никогда не произносили в их доме при жизни отца. Услышав их, он мог бы, вероятно, умереть быстрее, чем от рака. На новой родине его отцу нравилось многое, но количество еды, выбрасываемое каждый день в ресторане, где он работал, заставляло его скрежетать зубами.

– Я доем. – Кейшин сунул в рот очередную вилку безвкусного тунца.

– Необязательно, чтобы все оставалось по-прежнему, – заметила мачеха, – если тебе чего-то не хочется.

– Что вы имеете в виду? – Кейшин проглотил рыбу, не прожевав.

– Тебе больше не нужно притворяться, – пояснила она. – Я знаю, что, когда мы с твоим отцом поженились, ты сделал все возможное, чтобы принять меня как свою новую мать. Я оценила это. Правда. Но теперь твоего отца нет. Тебе не нужно притворяться ради него или ради меня. Я предпочла бы, чтобы мы были честны друг с другом, а не вежливы. Возможно, тогда нам удастся подружиться.

Отложив вилку, Кейшин посмотрел на мачеху, как будто увидел ее впервые. Никогда еще он не слышал, чтобы она говорила так прямо и откровенно. Отчасти он испытал облегчение от сказанного ею. И не потому, что она ему не нравилась – нравилась. И он знал, что он нравится ей. Но, став женой отца, она не превратилась волшебным образом в его маму, как и то, что он называл ее «окаа-сан»[60], не сделало его ее сыном. Называя что-либо вымышленным именем, он только делал это еще менее правдоподобным. Но, с другой стороны, Кейшина огорчило, что его мачеха так говорит. Их ложь, как и большинство лжи, служила бальзамом для правды, которая причиняла боль. И без этой лжи у него осталось только неумолимое осознание того, что у него есть идеальное подобие матери, которое делает ровно то, что должны делать хорошие матери.

Поэтому Кейшин, услышав слова Фумико той ночью под звездами, понял, что ему нужно как можно быстрее бежать к Хане. Он догадался, что стало наказанием Чийо на самом деле, потому что, как и Фумико, он был обречен на то же самое.