Синий слаш, как оказалось, существовал не только ради того, чтобы замораживать мозги. Кейшин смотрел, как Хана разливает его по полу. Прыгнув и погрузившись в эту синюю лужу, он приятно удивился тому, что не почувствовал холода.

Это путешествие закончилось быстро, Кейшин даже не успел начать размышлять, что означало путешествие к звезде. Песчаные лисицы и оживающие свитки заставили его пересмотреть значение слова «фантастический», и он был уверен, что «звезда» наверняка проверит границы нового определения. Поэтому было вполне понятно, что Кейшин с трудом скрыл разочарование, достигнув пункта их назначения.

– Это не то, чего ты ожидал, – заметила Хана, обозревая деревеньку у подножия пологого холма.

– Видимо, я неправильно тебя расслышал. Мне показалось, ты сказала, что мы отправимся к звезде.

– Со слухом у тебя все в порядке, – улыбнулась Хана, – но увидим мы не одну звезду. Мы увидим множество звезд. У этой деревеньки одна обязанность: каждую ночь она создает небеса.

Кейшин чувствовал, как от разлитой по мощеным улочкам энергии покалывает кожу. Куда ни глянь, нигде не было ни одного человека, стоящего на месте. Каждый, включая самого маленького ребенка, занимался своим делом. По обеим сторонам улицы плыли бесконечные потоки корзин, переносимых на спинах и плечах. Небольшие группы, согнувшись над рабочими столами, резали бумагу васи[57] или расщепляли стебли бамбука, практически не поднимая глаз и не отвлекаясь на разговоры. В обязанности детей входило разносить подносы с закусками и напитками. Маленькая девочка с пухленькими ручками остановилась и предложила Кейшину и Хане аппетитные рисовые печенья.

– Спасибо, – сказал Кейшин, взяв с подноса полукруглый золотисто-коричневый крекер.

Девочка поклонилась, расплываясь в сияющей улыбке. Унося свой поднос дальше по улице, она искала очередного человека, чтобы поделиться с ним своими крекерами.

– Каждый в этом городке трудится ради замечательной цели, подготавливая ночное небо, – пояснила Хана. – Одни готовят звезды. Другие заняты чисткой. А некоторые следят за тем, чтобы остальные не испытывали жажду или голод во время работы. В конце дня они поднимают небо и ложатся спать. А на следующее утро все повторяется сначала.

– По-моему, из всего того, что мне довелось увидеть и услышать после того, как я вступил в ваш мир, этот твой рассказ имеет меньше всего смысла. Что значит «готовят ночное небо»? Как вы готовите звезды?

– Будет лучше, если ты сам все увидишь, – сказала Хана. – Пойдем.

Они остановились в конце улицы напротив двухэтажного деревянного дома. Перед ним стояла повозка, которую разгружали двое мужчин. Мужчины передавали корзины с маленькими обернутыми в шелк пакетами двум женщинам, и те относили корзины в дом.

– Как раз здесь начинается весь процесс, – заметила Хана. – Представь, что вся эта деревня является своего рода мастерской. Каждая улица имеет свою задачу, и каждый дом на этой улице отвечает за выполнение различных частей этой задачи. Этот дом отвечает за сбор и сортировку надежд.

Кейшин удивленно приподнял бровь.

– Надежд?

– Даже в таком мире, как наш, где вся наша жизнь распланирована, нам по-прежнему нужно надеяться или хотя бы иметь иллюзию надежды. В наши дни рождения нам разрешается послать наши надежды в эту деревню. Мы записываем их за несколько недель до дня рождения и отправляем сюда. А долг деревни – отправить их на небо, – пояснила Хана. – Именно они находятся в этих корзинах. Надежды. Каждое семейство на этой улице отвечает за их сбор и сортировку.

Хана улыбнулась, наблюдая за разгрузкой.

– Очевидно, что не все надежды одинаковы. Некоторые требуют больше работы, чем другие. Наиболее сложная задача у домов, отвечающих за подготовку людских надежд на любовь.

В доме на следующей улице Кейшина и Хану встретили так сердечно, словно они были давними друзьями семьи. Сузуки Фумико, ссутулившаяся пожилая женщина, имевшая явные трудности со зрением, но болтавшая безостановочно, привела их в комнату, где небольшая группа людей, сидя вокруг стола, расписывала тонкие листы бумаги.

– В нашу деревеньку нечасто заглядывают посетители, – сказала Фумико, прищурившись и взглянув на Кейшина. – Я всегда рада видеть лица тех, кто отправляет сюда свои надежды.

– Спасибо, Сузуки-сан, что позволили нам увидеть вашу работу, – ответила Хана.

– Там теперь рисуют мои дети. Мои глаза отказались от меня раньше, чем это сделали мои мысли и руки. Но как же красиво я раньше рисовала. Все говорили, что мои рисунки были самыми красивыми в деревне. Даже лучше, чем у моей сестры. Я специализировалась на лицах.

Она перевела дух и продолжила:

– Губы. Глаза. Носы. Я выписывала их с особой тщательностью. Ах, прошу прощения, – сказала она, тихо усмехнувшись. – Вот я и опять разошлась. Старческий порок – трещать без умолку, пользуясь воспитанностью людей, которые из вежливости не могут попросить болтунью заткнуться.

Кейшин улыбнулся, находя ее болтовню успокаивающей: она позволяла ему думать не только о том, что их преследуют Шиикуин. Благодаря этой болтовне этот день с Ханой стал похож на тот, в котором они были бы просто парой туристов, и им не о чем было бы думать кроме того, где пообедать и какие купить сувениры. В каком-то смысле это напоминало свидание – их второе, если первым считать воображаемое свидание под звуки его песни. У него даже были те крошечные пузырьки, что шипят и лопаются в животе, когда вы стоите так близко, что запросто можете коснуться рук друг друга.

– Мы с радостью выслушаем все, что вы пожелаете нам рассказать.

– Ты мне нравишься. – Лицо Фумико озарилось сияющей улыбкой. – Ты напоминаешь мне моего отца. Он переставал что-то делать, даже важную работу, чтобы послушать мои истории о найденных мной насекомых или о красивом камушке. Он заставлял меня чувствовать, что в мире нет ничего интереснее моих историй. Его лицо и другие старые сокровища я храню здесь. – Она постучала себя по виску согнутым пальцем. – Только в памяти я теперь могу видеть ясно, однако у меня нет никаких причин жаловаться. Моя семья получила привилегию рисовать каждую надежду на любовь, когда-либо рожденную в нашем мире. Говорят, самые живописные надежды – о детях, самые яркие – о здоровье, самые красивые – о счастье, а самые трудные – о любви. Это верно. Сложнее всего запечатлеть в красках все оттенки любви. Но мы стараемся рисовать как можно лучше, и у меня скопилось так много воспоминаний обо всех нарисованных мной за жизнь надеждах, что ими можно заполнить огромный музей. Мне больше ничего не нужно видеть воочию. Я доверила своим детям выполнять обязанности нашей семьи, – она показала на самую дальнюю сторону стола, – там трудится Микио, мой старший сын, он стал талантливым художником.

Худощавый мужчина с поредевшей шевелюрой поднял взгляд от шестиугольного листка тонкой бумаги и вежливой улыбкой поприветствовал Кейшина и Хану. Он вернулся к своей работе, выписывая черной тушью сложный рисунок. Он не закончил еще и половины рисунка, но Кейшин уже разглядел черты поразительного лица.

– А там трудится Эмико. – Фумико кивнула в сторону женщины с лицом, напомнившим Кейшину персик. – Она оживляет рисунки Микио.

Эмико, сидя за своим углом стола, подняла глаза и смущенно кивнула. Окунув кисть в глиняный горшочек, она избавилась от лишней краски, коснувшись края горшочка, и покрыла женское лицо тонким слоем румянца. Кейшин стоял достаточно близко, чтобы практически почувствовать тепло, излучаемое румяной щекой.

– Вы останетесь посмотреть на звезды? – спросила Фумико. – Будет замечательное зрелище. Я прожила в этой деревне всю свою жизнь, и все же каждую ночь я чувствую себя так, словно вижу это впервые.

– Мы пока не знаем, какие у нас будут планы, – сказала Хана, – но спасибо за то, что поделились с нами вашей работой. Она прекрасна.

– Любая надежда заслуживает того, чтобы засверкать в небесах. – Фумико улыбнулась, отчего лучики вокруг ее глаз стали глубже. Она погладила руку Ханы. – Пусть даже на одну ночь.

Когда они покинули дом Фумико, между бровями Кейшина залегла вопросительная морщинка.

– Неужели нарисованным ими картинам суждено стать звездами?

– Да, суждено. Но они еще не закончены. Когда они просохнут, их отправят в те дома, – Хана указала на проходившую поперек улицу, – семьи, живущие там, отвечают за крепление раскрашенных васи к бамбуковой рамке. Дома напротив отвечают за то, чтобы привязать веревки и согнуть бамбук так, чтобы конструкция была надежной…

– Так они изготавливают воздушных змеев? – Прищурив глаза, Кейшин представил себе сборку.

– По одному змею для каждой надежды, посланной в деревню. Сегодня ночью они будут парить в небесах подобно звездам. Здесь единственное место, где Шиикуин запрещено бывать – здесь мы можем притвориться, что свободны.

– Так вот почему Харуто назначил нам встречу здесь! – воскликнул Кейшин. – Потому что сюда Шиикуин не могут последовать за нами.

– И еще потому, что в этой деревне живет человек, которому он доверяет больше всех в этом мире.

– Кто же это?

За спиной Ханы появилась высокая женщина с белокурыми волосами, обрамляющими лицо, очень похожее на лицо Харуто.

– Его мать.

– Масуда-сан. – Хана развернулась и поклонилась ей.

– Хана, – без улыбки произнесла Масуда Масако.

– Харуто здесь?

Масако подняла руку, велев ей замолчать. Хана кивнула, оглянувшись вокруг и проверяя, не мог ли их кто-то услышать, а Масако, прищурив глаза, глянула на Кейшина.

– Чужак, – прошипела она себе под нос.

Масако произнесла это слово так резко, что оно, казалось, прорезало воздух и впилось в левую щеку Кейшина. Кейшин поморщился от боли. Слишком часто его встречали этим словом. И таким он себя и чувствовал – вне зависимости от того, где находился. Оно вполне могло стать его именем.

– Масуда-сан, Кейшин – друг, – сказала Хана, глядя ей прямо в глаза.

– Хана, ты не представляешь, в какую опасную игру ты нас всех втянула.

– Я понимаю. Мне очень жаль. Мы уйдем, как только…

– Как только… – перебила Хану Масако, и ее лицо помрачнело, – ты увидишь, что они сделали с моим сыном. Из-за вас.

Дом Масако расположился в тени большого дерева. Кусты гампи, мицумата и кодзо росли в палисаднике как им заблагорассудится, практически покрывая дорожку к дому.

– Осторожней, не наступите на них, – Масако перешагнула один из разросшихся кустов, – они еще нужны мне для изготовления бумаги.

– В деревне мы видели сделанные вами васи, – негромко заметила Хана, – они прекрасны.

– Это позволяет мне оставаться у дел. Это то, чем занимаются разумные люди, выходя на пенсию. Они поступают разумно. А не гоняются за призраками и не подвергают окружающих опасности. – Она остановилась и взглянула на Хану. – Во всем виноват твой отец. Почему он не оставил прошлое в покое? Мне все равно, чем ему обязана моя семья. В любом случае, он зашел слишком далеко и просил от Харуто слишком многого. Шиикуин не стали бы… – Ее опущенные руки сжались в кулаки, на глазах выступили слезы. Пытаясь скрыть их, она быстро отвернулась. – Пойдемте. Харуто ждет вас внутри.

Масако провела их через раздвижные двери в комнату в глубине дома. В углу комнаты на футоне, повернувшись лицом к стене, лежала тощая фигура с растрепанными длинными светлыми волосами.

– Харуто? – тихо позвала Масако.

Харуто пошевелился.

– Они здесь, – сообщила Масако, – я подожду снаружи, пока вы будете говорить.

Она вышла из комнаты, задвинув за собой бумажные двери. Харуто с тихим стоном медленно поднялся с футона.

– Тебе плохо? – Хана поспешила к нему. – Что случилось?

Харуто повернулся к ней. Его лицо было мокрым от выступившего холодного пота, пряди волос прилипли ко лбу и щекам.

– Я в порядке, – ответил он с вымученной улыбкой, выдавшей его боль.

Хана протянула руку, чтобы убрать волосы с лица.

– Не трогай. – Харуто вскинул руку, чтобы помешать ей. Повязка с пятнами крови покрывала его руку от кончиков пальцев до запястья.

– Нет… – взгляд Ханы наполнился ужасом.

Кейшин потрясенно взирал на руки Харуто. Обе скрывались под пропитанными кровью бинтами.

– Так тебя наказали Шиикуин? – с трудом смог выдавить он.

– Кто-то сообщил им, что видел вас с Ханой в музее. Шиикуин заявились ко мне домой и допросили меня. Им понадобилось узнать, почему вы оба пришли ко мне и где вы были. Когда я отказался отвечать им…

– Они же могли убить тебя! – всхлипнув, воскликнула Хана.

– Нет, не могли, – вяло возразил Харуто, – моя мать слишком стара для такой работы, а у меня пока нет сыновей или дочерей, чтобы передать им мое занятие. Никто другой не может исполнять мои обязанности.

– И поэтому они лишь искалечили тебя. – Хана бережно баюкала его руки.

– Я сам хотел. Это был единственный способ.

– Что ты говоришь? Единственный способ для чего?

– Если бы Шиикуин не причинили мне боль, если бы они не сделали со мной что-то ужасное, чтобы заставить меня говорить, они бы не поверили в сказанную мной ложь.

– Какую ложь?

– Я сказал им, что вы полагали, будто твой отец нашел способ безопасного перехода в другой мир, и пытались найти способ последовать за ним. Сказал, что вы искали в музее то, что помогло бы вам перебраться туда. Признался, что помогал тебе, забрав часть времени с выставки и отдав его тебе, чтобы у тебя было больше времени на поиски твоего отца, прежде чем он исчезнет. Сказал им, что отправил тебя на Лотосовое озеро собрать материалы, необходимые для работы над бумагой.

– И они тебе поверили? – спросил Кейшин.

– Поверили после того, как сломали мне вторую руку, а я повторил ту же историю.

– Харуто, не надо было тебе связываться с нами. – Хана заплакала.

– Мои руки заживут. Кроме того, если бы я сказал им правду, то напрасными оказались бы все усилия, приложенные мной для того, чтобы достать кости.

Голос Ханы задрожал.

– Ты… имеешь в виду…

– Да, я сделал это. Все получилось. Я сложил время. Однако… Я не могу передать его вам.

– Почему? – спросил Кейшин.

– Потому что мне пришлось проглотить его, чтобы спрятать от Шиикуин.

Хана кивнула.

– Я… я понимаю. Правильное решение.

– Да, я не могу передать его вам, – повторил Харуто, – зато могу рассказать тебе все, что видел. Понимаю, что это не мое дело, но после того, как я свернул время, я уже не смог остановиться. Прости.

– Спасибо тебе. – Хана обняла его. – Спасибо.

– Но, Хана… – начал Харуто.

– Да?

– История, которую я поведаю вам, будет нелегко слушать.