Месяц назад

Официально лето закончилось, но никто не потрудился сообщить о его окончании солнцу. Город напоминал жаркую подмышку, и Кейшин пробирался сквозь его пот. Если бы в тот день его не пригласили прочитать лекцию, то он с радостью провел бы остаток дня перед холодильником. Кейшин отказался бы от приглашения, если бы оно не исходило от Рамеша Кашьяпа.

Прогулки до лектория В хватило, чтобы воротничок Кейшина пропитался потом. Он мог бы забеспокоиться, если бы хотел произвести хорошее впечатление, но последняя группа первокурсников не относилась к тем людям, которые имели для него значение. Половина из них вылетит до конца семестра. Другой половине еще не удалось доказать, что они достаточно интересны, чтобы он потрудился вспомнить их имена.

Рамеш любил испытывать его таким образом. Сидя сзади, пока Кейшин приветствовал последнюю группу физиков лекцией, способной развеять все их мечты о беззаботной учебе в колледже, Рамеш почти улыбнулся, а такая «почти улыбка» была для него так же редка, как открытие нейтрино. Кейшин позволял Рамешу наслаждаться его маленькими радостями. А когда центральное кондиционирование лектория охладило его до более приятной температуры, Кейшин даже признался себе, что благодарен своему наставнику за приглашение, пусть формально он был обязан своим облегчением второму закону термодинамики.

Как раз это Кейшин больше всего ценил в физике. Все в ней было предсказуемо и надежно. В отличие от погоды. Насколько он помнил, последняя никогда не бывала на его стороне.

Кейшин наблюдал за тем, как после лекции студенты выходят из зала, задумчиво сведя брови. Обычно лучше всего успевали те, у кого проявлялись самые глубокие морщинки. У них было больше всего вопросов. Любопытство подобно топливу, и если его было недостаточно, то ваш мотор начинал чихать и барахлить, и в конце концов вы приходили к выводу, что вам лучше получить более практичный диплом: например, по информатике.

– Ты, Кей, выглядел точно так же, когда начинал, – как обычно ровно произнес Рамеш. Но те, кто его знал, замечали легкое подергивание под левым глазом – как раз оно могло подсказать, насколько сам он серьезен, радостен, раздражен или печален. Труднее всего было уловить, когда он пытался шутить. Шутки Рамеша никогда не бывали смешными, неважно, как сильно дергался его глаз. – Только раз в десять более несчастным.

– Ложь, – бросил Кейшин. – Ты даже не знал моего имени, пока я не перешел на второй курс.

Рамеш поправил свои толстые очки на носу, своей горбинкой напоминавшем клюв. С его гладкими, зачесанными назад серебристыми волосами и узкими глазами он выглядел как орел, готовый спикировать на свою добычу.

– Я узнал, кто ты, как только вошел в аудиторию. Просто притворился, что не знаю. Не хотел, чтобы ты стал еще более заносчивым. Ты стал новым чудо-мальчиком нашего кампуса. Как же я мог не знать твоего имени?

Кейшин собрал с кафедры свои заметки, пытаясь вспомнить точно, когда его отношения с Рамешем изменились от наставнических к дружеским.

– Ты заслуживаешь «Оскар». Тебе удалось убедить меня, что тогда я для тебя оставался невидимкой.

– Самые интересные вещи невидимы, – Рамеш пожал плечами. – Кстати говоря, ты уже ответил на письмо Такахиро с предложением присоединиться к нему в Японии?

– Нет пока.

– Чего ты тянешь? Работа с детектором Супер-Кей – это удивительная возможность. Ты сможешь опередить меня в очереди на Нобелевскую премию.

– Тогда почему же ты сам не едешь? Такахиро приглашал тебя, а не меня. Я – его запасной вариант.

– Не люблю суши.

– Очередная ложь. Знаешь, тебе пора прекратить врать. У тебя не слишком хорошо получается.

Рамеш почти улыбнулся. Опершись на трость, он перенес вес с больной ноги на здоровую.

– Правда в том, что если бы я получил этот шанс лет двадцать назад, то сидел бы в первом же самолете до Токио раньше, чем ты успел бы сказать «нейтрино». Но я уже привык к моему старому кожаному креслу и моим тихим прогулкам по кампусу. Мне нравится, что в маленьком кафе на углу знают точно, что я собираюсь заказать, как только я вхожу в него. Я наконец-то заслужил право быть старым и скучным. А ты не заслужил еще. Кроме того, разве тебе не хочется вернуться туда, где родился?

– Хочется, но…

– Что «но»?

– Я так долго вынашивал в своей голове идею о Японии, о месте, куда я мог бы вернуться всякий раз, когда… – Кейшин тряхнул головой. – Не будем об этом. Мне кажется, что я снова в старшей школе, и меня одолевает юношеский страх не вписаться.

– Ты боишься, что реальность не будет соответствовать твоим воспоминаниям, – сказал Рамеш. – И ты абсолютно прав. Это место перестало существовать в тот момент, когда ты уехал оттуда. Возможно, оно вообще не существовало. Память умеет сглаживать и полировать грани. Мы знакомы давно, Кей. Не думаю, что ты вообще когда-либо вписывался в рамки какой-либо реальности.

– Ух ты. Спасибо, Рамеш. Как раз то, что мне нужно было услышать. Все мои «мамочка-меня-бросила» и «в-моей-школе-одни-азиаты» проблемы из детства только что подкрепились.

– Да я не имел в виду ничего плохого. Это был комплимент. Твой энтузиазм, все твои успехи – ничего этого не было бы, если бы ты «вписывался». В отличие от тех, кто быстро находит свое место в маленьком уголке жизненной головоломки, тебе нужно видеть и понимать эту головоломку в полном ее объеме.

Кейшин провел рукой по волосам, пригладив преждевременно поседевшую прядь на левом виске.

– Да уж, моя головоломка, кажется, вовсе не имеет границ. – Он тяжело вздохнул.

– И возможно, именно там ты найдешь свое место, на этой вечно расширяющейся границе. Кто знает? Может, ты найдешь его в Японии.

– Хотелось бы мне, чтобы это было так просто.

– Это именно так просто, Кей. Только один вопрос требует твоего ответа. Все остальные вертящиеся вокруг него вопросы лишь заставляют его казаться сложнее, чем он есть на самом деле. – Рамеш порылся в кармане, вытащил монетку и вложил ее в ладонь Кейшина. – Держи. Ты знаешь, что делать.

Восемь лет назад

Отец Кейшина любил повторять ему, что он начал спешить еще до того, как родился. Он прервал беременность своей матери на полтора месяца раньше, заставив ее рожать на полу ресторана. Заговорил он в полгода, и к двум годам сам выучился читать. В пятнадцать лет Кейшин поступил в колледж – только потому, что его отец настаивал на том, чтобы он отложил свое зачисление на год. «Почему ты так торопишься вырасти?» – спросил он. Кейшин мог бы ответить, если бы думал, что его поймут. Он просто не мог замедлиться, у него не было выбора: вопросы, сменяя друг друга, рождались в его голове слишком быстро. Остановись он хоть на мгновение – и они могли бы похоронить его заживо. До встречи с Рамешем Кашьяпом Кейшин не верил, что можно найти другого человека, который бы так же боялся остановиться.

– Первое, что тебе нужно принять: большинство твоих вопросов, если не все, переживут тебя. – Рамеш выглянул с крыши университетского корпуса физики и глубоко затянулся сигаретой.

– Эта ваша вредная привычка не поможет, – заметил Кейшин, – вам следовало бы бросить курить.

– А тебе следовало бы начать.

– Вы мой наставник, и я принимаю большинство ваших советов, но, видимо, мне придется установить границу в отношении сознательного сокращения продолжительности моей жизни. Вы помните, я говорил вам, что мой отец умер от рака легких?

– Конечно, не помню. – Рамеш пожал плечами. – Ты знаешь меня достаточно долго, чтобы понять, что я не силен в такого рода вещах. Суть в том, что тебе нужно найти какое-то увлечение – по крайней мере, на несколько минут каждый день, – не включающее в себя попытки понять, как работает вселенная. Ненавижу медлить так же, как и ты, но если ты хочешь оставаться в здравом уме достаточно долго, чтобы хотя бы одна из твоих теорий подтвердилась, то послушай меня. Курение. Просмотр забавных видео с собаками. Вязание. Да все что угодно. Просто тихая и спокойная прогулка. Но не здесь – это мое место. Найди себе другую крышу. Попробуй здание экономического корпуса, оттуда хороший вид.

– А если я не хочу? – Кейшин скрестил на груди руки.

– Это, по сути, выбор между прыжком с самолета с парашютом или без него. Предельная скорость. Ты же изучаешь физику. Разберись.

Кейшин никогда не курил и не учился вязать. Но он нашел пространство, которое мог назвать своим. Рамеш был прав насчет экономического корпуса. Кейшин договорился с техником, чтобы он открывал дверь на крышу на ночь: ему больше нравилось бывать там в темноте. Сложнее было увидеть, где заканчивается край крыши и начинается долгое падение во двор кампуса.

Кейшину нравилось вращать монеты на краю, задерживая дыхание и загадывая, упадут ли они с крыши или остановятся раньше. Если бы он был смелее, то сам мог бы пройти по краю. Но такой кураж его не привлекал никогда. Он довольствовался тем, что использовал в качестве своих доверенных представителей пенни. Он потерял половину монет, которые раскручивал, но то была небольшая цена за его покой. Его разум оставался в наибольшей степени спокойным, сосредоточившись на ребре монеты. Когда монета крутилась на краю крыши, Кейшин не мог думать ни о чем, кроме ее судьбы. Не было ни единого более важного мгновения ни до, ни после этого. Рамеш научил его, что лучший способ получить ответы на свои вопросы – оставить их позади. Когда монета останавливалась, искомые им ответы обычно ждали его, бездельничая и гадая, где же он пропадал.

Месяц назад

Монета упала с края, оставив Кейшина одного на мокрой крыше здания. Дождь прекратился так же внезапно, как начался, и лужи, разлившиеся по крыше, составили промокшему насквозь Кейшину дивную пару. Он не был удивлен: погода пользовалась любой возможностью, чтобы показать свое презрение к нему.

Он откинул мокрые волосы с лица и опустился на скользкий выступ крыши, ничуть не приблизившись к решению о принятии должности в японской лаборатории крупнейшего в мире детектора нейтрино. В детстве он гордился тем, что знал названия всех фундаментальных частиц. Позже понял, что такие названия были лишь одними из первых попыток человека упорядочить непонятные ему объекты. Многие поколения людей созерцали звезды, стремясь найти их смысл, но сегодня Кейшин должен был решить, хочет ли он перевернуть свою жизнь, начав искать ответы в глубинах земли.

Детектор Супер-Камиоканде расположен на километровой глубине под горой Икено в японской префектуре Гифу, где он безмолвно наблюдает за умирающими звездами и их взрывами, синтезирующими потоки устремляющихся к Земле нейтрино. Эти невидимые, неуловимые частицы были своего рода редчайшими хлебными крошками, ключами к пониманию того, как зародилась Вселенная. Не обладая массой или электрическим зарядом, они были не более чем призраками. Рамеш любил шутить, что изучать нейтрино – значит не искать ничего, чтобы познать все. Кейшин смеялся, хотя и не находил шутку смешной. Работа с детектором, по существу, обязывала ждать чего-то, что может никогда не наступить, а Кейшин не имел ни малейших иллюзий относительно границ своего терпения. Он запустил еще одну монету и смотрел, как она, вращаясь, приближается к краю. Резко шагнув вперед, он поднял ее и сжал в кулаке так, что ногти впились в ладонь. В спорах с самим собой победителей не бывает. Он мог провести бессонную ночь, придумывая равное количество причин для согласия и отказа. Отойдя от края крыши, он шагнул в лужу, наступив на отражение луны.

– Кёка суйгецу, – прошептал Кейшин.

– Цветок в зеркале, луна на воде[19].

Этой поговорке он научился благодаря стараниям мачехи. Она любила рисовать по воскресеньям, а отражения были ее излюбленной натурой. Она создавала цветущие в мерцающем стекле хризантемы и переливающееся в море небо. Она также нарисовала отца Кейшина, запечатлев его улыбку в зеркале в то время, когда он еще не заболел.

Когда Кейшин спросил, почему она так любит рисовать отражения, она ответила ему, что наиболее желанные вещи – те, что можно увидеть, но не потрогать. Кейшин, присев к маленькой плавающей в луже луне, задумался, тоскует ли она по небу. Его отражение глянуло на него из воды, выглядя скорее загнанным в угол, чем довольным.

Кейшин поднялся на ноги и взглянул на монету, зажатую в ладони. Отбросив логику, он подкинул монету в воздух, впервые доверив судьбе сделать за него один из самых важных выборов в его жизни. «Орел», – мысленно загадал он.