Тела сгибались в благовении, когда губы встречались сквозь маски. Стоны эхом отдавались от стен, сливаясь с музыкой, пока ноги раздвигались, и жаждущие Добровольцы устраивались между ними. Белые маски Наблюдателей поблескивали вдоль стен — каждый из них искал то, что было ему по вкусу.

Отсюда, сверху, все они казались одинаковыми.

Голодными.

Для «Разрушенной» такая переполненность не была редкостью. Будучи единственным клубом, созданным ради анонимности, он оставался тем самым местом, которое предлагало выбор, как именно принимать во всем этом участие. Клуб порождал особую, уникальную темноту — пространство, где каждый мог расцвести. Большинство новичков приходили сюда с намерением просто «попробовать», но уходили уже с закрепленной за ними маской и картой члена клуба. В этом и заключался весь смысл создания этой империи — подарить вам опыт, который оставит вас в руинах.

Моим любимым местом было именно это — над всем и вся, где я мог свободно наблюдать за хаосом внизу. Мой кабинет, куда вела всего одна лестница, располагался на втором этаже, который выступал над основным залом и был спроектирован так, словно парил в воздухе. Хотя, по правде говоря, стальные колонны, удерживающие его, с избытком выдерживали этот вес.

Перегнувшись через невысокую перегородку, переходящую в балкон, я опустил руку на перила и посмотрел вниз, на мир под собой. С этого ракурса мне открывался четкий вид на всё, чем я владел. Пространство было внушительным, каждый его уголок заполняли пульсирующая музыка и дым. Светодиодные ленты очерчивали края пола выверенными линиями, прорезая темноту полосами движущегося цвета. Они менялись в такт музыке, отчего весь клуб казался живым, едва свет озарял эту дымку. В одну минуту зал светился мягким, гипнотическим сиянием, в следующую — вспыхивал так ярко, что обнажал силуэты. Здесь каждая деталь выглядела контролируемой, почти стратегической — словно сам клуб дышал.

Основной зал внизу сочетал в себе множество элементов, центром которых выступала барная стойка. Низкие скамьи и полированные столы изгибались вокруг нее, расположенные так, будто их притянуло ее орбитой. Кабинки поменьше и диваны выстроились вдоль дальних стен, предлагая островки уединения и разнообразие игрушек, но при этом никогда полностью не отрывая никого от притяжения бара. Несколько темных барных стульев тянулись вдоль стойки, а черные стены замыкали остальную часть открытого пространства. Сводчатые потолки уходили высоко вверх, создавая атмосферу одновременно просторную и намеренно замкнутую. Это был зал, спроектированный так, чтобы дарить и утешение в тенях, и безопасность за их пределами.

Пока я наблюдал за людьми внизу, мой взгляд уловил легкое изменение цвета и переместился с членов клуба на полосы света, заполнявшие пространство между ними. Как раз в этот момент басы рухнули вниз, и серебряный луч выстрелил в потолок, обнажая всю кожу вокруг.

Мой мир.

Когда оттенок снова сменился, цвета разделились во тьме, заиграв на зеркалах и цепях, расположенных на равном расстоянии друг от друга вдоль стен. Я всегда подходил к каждой зоне осознанно, особенно когда дело касалось планировки. Мне хотелось, чтобы здешний опыт предлагал разные перспективы. Независимо от того, где вы стояли, комната раскрывалась фрагментами — через зеркала или проемы в прилегающие пространства.

Песня снова набрала темп, и цветные лучи вокруг меня рассеялись. Те немногие, что остались, выхватили металлические украшения в моем соборе греха. При этом зрелище что-то внутри меня сдвинулось — от того, как идеально все здесь сочеталось. Улыбка тронула мои губы, когда я проследил взглядом дальше по коридору, в конце концов наткнувшись на комнаты для игр поменьше — еще одну эксклюзивную форму приватности для моих членов клуба.

Я перенес вес на руку, упершуюся в перила, и поднял бокал в другой. Край коснулся моих губ, и я сделал медленный глоток. Скотч. Чистый. Дело было в том, что я никогда не любил пить. На самом деле я ненавидел этот вкус во всех его проявлениях, но всегда держал что-то в руках, чтобы занять их, особенно когда патрулировал созданный мной долбаный рай.

Со вздохом я сделал еще глоток и перевел взгляд на маски, украшавшие верхнюю стену возле входа. Маски здесь были абсолютным законом. Каждому члену клуба приходилось не просто выбирать маску, но и носить ее, находясь внутри. В зависимости от того, какую именно вы выбирали, за вами закреплялись определенные характеристики и правила. В начале каждого года члены клуба голосовали за три новых дизайна. В результате старые маски монтировались над дверью, создавая визуальную историю самого клуба.

Голосование недавно завершилось, и это была наша первая ночь с новыми масками. В целом я остался весьма доволен результатом.

Первой была белая фарфоровая маска — гладкая и безупречная, с широкими сетчатыми прорезями для глаз и вырезанной на губах улыбкой. Они принадлежали Наблюдателям — тем, кто желал лишь смотреть. Люди, выбирающие эту маску, обычно были новичками в клубе или любопытными вуайеристами, которые еще не нашли в себе смелости шагнуть в свою силу. Эта маска, как правило, служила ступенькой к остальным.

Единственной вещью, которой я позволил находиться на стене рядом со мной, была черная маска, выставленная на всеобщее обозрение. Кайрин купил её для меня в качестве поздравительного подарка к открытию клуба. «За то, чтобы быть сломленными!» — проревел он, вручая её мне. Я даже не смог разозлиться на это замечание, потому что во многом он был прав, и оттого подарок казался идеальным. Глаза и рот маски зияли темными пустотами, а над правым глазом поверхность рассекала зазубренная фиолетовая трещина. Этот дизайн мы выбрали после нашей первой серии оригиналов, что отличало её от любой другой маски, которую носили здешние члены клуба. Эта уникальность быстро стала проблемой, превратившись в кричащий знак того, что я — владелец. В итоге я отправил её на стену в качестве трофея, отмахнувшись от лишнего внимания, которое она привлекала.

С тех пор я навсегда стал Наблюдателем.

Наблюдатели обычно держались у стен и мебели. Некоторые оставались полностью одетыми и просто оценивали обстановку. Другие открыто ласкали себя, глядя на основной зал. Их правило было простым: если твоя маска белая, к тебе нельзя приближаться. С каждым Наблюдателем обращались так, словно его здесь нет.

В каком-то смысле это было почти роскошью, и из-за этого некоторые члены клуба оставались Наблюдателями навсегда.

Следом шли Добровольцы — люди, которые носили маски того же цвета, но с дизайном из красных стежков, плотно прилегающим к лицу. Если у Наблюдателей дизайн был простым, то эта маска отличалась угловатыми вырезами сверху и снизу, оставляя волосы и рот открытыми для игр. Добровольцы были другими, потому что они существовали для того, чтобы отдавать себя без остатка. Будь то ради удовольствия или определенной цели, эта маска означала, что ее обладатель настроен добровольно и подчиненно. Они перемещались по пространству без колебаний, ожидая предложения от Дома или устраивая представления для Наблюдателей. Их молчание не было обязательным, но они часто выбирали именно его.

Единственное правило Добровольцев? Они должны были повиноваться. Выбор этой маски означал, что ты отдаешь себя в добровольное рабство целиком и полностью — без исключений.

Оставались Доминанты. Этот дизайн, отличавшийся более темной кожей и резкими линиями, был создан для контроля. Множество пряжек и кнопок были вшиты по бокам, позволяя снимать маску определенными способами. В Домах было что-то негласное, что-то, что выделяло их среди остальных. Они следовали тем же правилам, что и все, но каким-то образом удерживали больше контроля. Их правилом было стоп-слово — оно обязательно должно было у них быть, и, если они его слышали, все прекращалось.

Это был фундамент «Разрушенной». Каждый носил маску, и каждый следовал системе. Исключений не было ни для кого, даже для меня.

Сегодня я выбрал свой привычный вариант — белый. Я не хотел, чтобы ко мне подходили или беспокоили. Мое удовольствие исходило от самой энергии этого места; я не видел необходимости быть вовлеченным во что-то еще.

Тихий стон донесся снизу, привлекши мое внимание к Доброволице, которая стояла на коленях у ног Доминанта в знак подношения. Даже отсюда я видел, как ее загорелая кожа блестит под легким слоем масла. Ее рот был слегка приоткрыт, демонстрируя улыбку, полную порочного намерения. Татуировка обвивала ее бок и бедро, спускаясь спиралью к самой щиколотке. Больше на ней ничего не было — явное свидетельство того, что у нее нет границ.

Я наблюдал, как пальцы Доминанта коснулись ее челюсти в знак согласия — безмолвный контракт. Она потянулась навстречу прикосновению, облизывая его пальцы. Одним движением он поднял ее с пола на ноги, и они скользнули в одну из комнат, выстроившихся вдоль коридора.

Я провожал их взглядом, пока они не скрылись. Затем я оттолкнулся от перил и повернулся обратно к своему кабинету. Я успел сделать лишь несколько шагов, как тяжелая стальная дверь за моей спиной со щелчком захлопнулась, этот звук оборвал мои мысли и отрезал музыку снаружи. Стены вокруг меня слегка вибрировали, но большая часть шума из зала внизу была поглощена целиком. Я стянул маску и направился к столу, медленно вдыхая воздух.

Инстинктивно я запустил пальцы в волосы — единственное, над чем я не требовал контроля.

По бокам я выбривал их коротко, в виде аккуратного, выверенного плавного перехода, в то время как сверху они оставались длинными и дикими, достаточно густыми, чтобы в них могла зарыться чья-то рука. Я зачесал их назад по привычке, но они лишь непокорно упали вперед снова.

Когда я сел, то поймал свое отражение в темном мониторе компьютера. Резкий контраст моих черных волос со светло-голубыми глазами вторил моей родословной — семье, построенной на противоречиях.

Я качнул головой, отгоняя этот образ, и снова сосредоточился на кабинете вокруг. Мой стол из матового черного красного дерева стоял точно по центру, фланкированный двумя угловатыми креслами, в которых никто никогда не задерживался достаточно долго, чтобы устроиться поудобнее. Одинокая лампа отбрасывала тусклое свечение на темное дерево. Единственным другим предметом мебели был кожаный диван, приткнувшийся в углу. Стены были голыми, выкрашенными в глубокий угольно-серый цвет. Я не признавал фотографий или декора главным образом потому, что считал большинство из них уродливыми. Это означало, что в моем пространстве было только то, что необходимо. За столом стоял большой шкаф для документов, а простой ковер связывал воедино мою монохромную палитру. На этом всё.

Мои глаза скользнули по маске, пока я вращал шеей из стороны в сторону, похрустывая несколькими позвонками. Поднеся бокал к губам, я допил последний глоток жидкости как раз в тот момент, когда дверь со скрипом отворилась. Тихий фырк раздражения вырвался у меня, когда незваный гость сдвинул вверх свою маску Добровольца, обнажая знакомую пару голубых глаз. Кайрин. Конечно, он не постучал. Он никогда этого не делал. Кому нужен здравый смысл, когда у тебя есть привилегии брата?

С легким цыканьем мой младший брат шагнул внутрь и медленно закрыл за собой дверь. С каждым шагом ухмылка кривила резкие черты его лица.

— Тебе нужно научиться запирать дверь, — он подошел к моему столу и снял маску, демонстрируя темные волосы, точь-в-точь как у меня. Сейчас они были растрепаны так, что он выглядел так, будто только что из драки или после траха. Скорее всего, и то, и другое.

Я приподнял бровь, ставя бокал на ониксовый подстаканник.

— Как будто это тебя остановит?

Иногда смотреть на него было все равно что глядеть в зеркало — зеркало, в котором отражалась моя копия на два года моложе, не имеющая ни малейшего представления о слове «контроль». Многие принимали нас за близнецов, но правда заключалась в том, что мы не могли быть более разными. Там, где моя натура требовала тишины, Кайрин заполнял собой любое пространство, в которое входил. Он всегда был так полон жизни, и в детстве это вечно доводило меня до ручки. И все же, пока мы росли, я делал все возможное, чтобы поддерживать в нем этот огонь.

Широкая улыбка озарила его лицо, когда он швырнул что-то мне на стол, смахнув одну из моих ручек на пол.

— Вряд ли, особенно когда дело касается вот этого.

Я даже не взглянул на то, что он бросил, просто вернул ручку на место и перевел внимание на монитор компьютера.

— И это нельзя было отправить сообщением?

— Неа, — ответил Кайрин, наклоняясь вперед и упираясь руками в край моего стола. Вскоре его пальцы начали отбарабанивать по дереву — верный признак того, что он чем-то взбудоражен. Не дождавшись от меня ответной реакции, он убрал одну руку с края и накрыл ею мою клавиатуру. Моя ладонь перехватила его запястье прежде, чем он успел что-либо нажать.

Всё тот же Кайрин, всё те же игры.

Еще одна лукавая усмешка искривила его губы, когда он отдернул руку.

— Я так рад, что теперь всё твое внимание принадлежит мне, потому что… — он нагнулся, подтянул к себе стул и сел. — Я знаю, что голосование завершено, и я здесь, чтобы напомнить тебе: пришло время для твоего ежегодного маскарада.

Этот парень не мог запомнить дату наших ежемесячных ужинов, и тем не менее эта традиция из года в год была обведена в его календаре.

Я оторвал от него взгляд и наконец посмотрел на бумажку, которую он швырнул на стол. Квадратный клочок был практически флуоресцентным и мгновенно резанул мне глаза, стоило его подобрать. Щурясь на глянцевый неоново-желтый цвет, я понял, что это визитка. Кто, черт возьми, добровольно выберет такое, чтобы представлять себя? Дизайн выглядел так, будто его выдрали прямиком из каталога детских дней рождения. Напечатанное случайным угловатым шрифтом имя казалось неуклюжим и полностью лишенным изящества. На карточке не было даже бизнес-логотипа, так что я понятия не имел, для чего она вообще нужна.

Я посмотрел на него так, словно он протянул мне использованную салфетку.

— Что это?

— Мой подарок тебе к маскараду, — Кайрин пожал плечами, слегка подавшись вперед. — Она — многообещающий фотограф. Ее работы живые и нефильтрованные.

Я аккуратно опустил визитку обратно, будто она могла заразить стол.

— Мимо.

— Во-первых, я знал, что ты так скажешь, — рассмеялся Кайрин, обходя стол, чтобы схватить меня за плечо. — Вот почему я её уже нанял.

Посмотрев на его руку краем глаза, я напомнил себе, что пятна крови с этого ковра выводить трудно. Сделав вдох, я сбросил его руку и отряхнул ткань в том месте, где она лежала.

— Мне это неинтересно.

— Да ладно тебе, Сайлас. У барной стойки я так повеселиться не могу. К тому же речь не об интересе, — сказал он, наклоняясь и закидывая руку мне на плечо. — Речь о том, чтобы найти людей, которые понимают это место. Людей, способных запечатлеть его так, как оно того заслуживает.

Кайрин не был из философствующих натур, скорее из тех, кто из кожи вон лезет, чтобы найти новые способы раздражать людей. За его выбором всегда скрывался шкурный интерес, и мне не повезло убедиться в этом неоднократно за долгие годы. Я мог определить это, просто заглянув ему в глаза. В их голубизне, точно такой же, как у меня, плясали искры того самого серебристого озорства, которое появлялось всякий раз, когда он задумывал устроить неприятности.

Какова бы ни была его игра, мне плевать. Если он хочет платить за абсолютно дерьмовую съемку, пускай сам же платит снова, когда всё придется переделывать.

Я встал, сбрасывая его с себя.

— Чушь это или нет, но я хочу видеть доказательства того, что она справится с мероприятием, и сегодня вечер хорош как никакой другой. Сделай так, чтобы она была здесь до позднего наплыва гостей, и мы устроим проверку. Более того, тебе лучше тоже здесь присутствовать. Я не собираюсь разбираться с… — я покрутил карточкой в воздухе, прежде чем швырнуть ее обратно на стол, — …мисс Лучик Солнца в одиночку.

Кайрин проводил взглядом визитку, скользнувшую по дереву.

— Она будет здесь.

Мы оба кивнули в знак согласия, и я повернулся к шкафу, чтобы достать документы. От резкого хлопка по спине у меня подскочило давление, и я обернулся на пакостную ухмылку, расплывшуюся по лицу брата.

— Я в любом случае планировал заглянуть в некоторые из твоих комнат, так что, пожалуй, просто побуду здесь до семи.

Я выдохнул, разворачиваясь к нему лицом. Ну конечно, в этом все и дело — мелкий засранец просто хотел выпустить пар. Как бы то ни было, с какой стороны ни посмотри на ситуацию, минусов в ней не было. В лучшем случае фотографии получатся стоящими. В худшем — я найму самого дорогого фотографа из всех, кого знаю. Я медленно кивнул:

— Ладно.

Кайрин ухмыльнулся и победно вскинул кулак вверх:

— Твою ж—!

— С одним условием, — мой голос оборвал его на середине победного танца. — На этой неделе ты действительно придешь на ужин.

Его челюсть захлопнулась, и я готов был поклясться, что заметил, как он закатил глаза от моего условия.

— Мы больше не дети. Нам правда обязательно устраивать эти дурацкие ужины?

— Ты прав. Ты не ребенок. А это значит, что ты вполне способен прийти вовремя и посидеть смирно.

Кайрин проглотил слова, что вертелись у него на языке, и я принял это молчание за согласие. Одобрительно кивнув ему, я снова переключил внимание на документы.

— И выброси эту богом забытую визитку в мусорку на выходе.

Посмеиваясь, он нацепил обратно свою маску Добровольца.

— Без проблем. Буду неподалеку, если понадоблюсь.