Зал для приёмов…

Мэтр Октав служил распорядителем городского собрания тридцать один год и искренне полагал, что удивить его в этих стенах уже невозможно. Он пережил пожар в малом бальном зале, визит имперского ревизора, эпидемию, три нашествия тварей из Пустошей, едва не разрушивших весь город, и попытку прорыва гулей через канализацию. Но когда лакей, бледный, как крахмальная скатерть, шепнул ему на ухо, что в вестибюле стоит Себастиан де Грейв, живой и здоровый, мэтр Октав почувствовал, как у него холодеют пальцы. Этого юношу мэтр Октав помнил слишком хорошо: наглый, беспардонный, знающий, что ему спустят с рук практически что угодно, и постоянно этим пользующийся. Его шутки были злыми и мерзкими, часто он доводил людей до белого каления, а старый Генрих де Грейв был вынужден выписывать чеки пострадавшим и извиняться за сына. А потом семья де Грейвов погибла, наследник сгинул, и мэтр Октав вздохнул с облегчением, которого немного стыдился. И вот теперь этот человек, постаревший, со шрамом через лицо, в потёртом плаще и каком-то нелепом рабочем костюме, отдавал шляпу остолбеневшему лакею и уверенным шагом направлялся в большой зал.

Его появление заметили далеко не сразу. Сначала стихли ближние разговоры, потом дальние, наконец, умолк даже оркестр, сбившись на середине фразы, и в наступившей тишине отчетливо прозвенел уроненный кем-то бокал. Сотни лиц повернулись к дверям. Мэтр Октав видел, как баронесса Клемм поднесла к глазам лорнет, вгляделась и осела на подставленный компаньонкой стул. Как молодой лер Виммер, знавший покойного только по историям родителей, восторженно привстал на цыпочки. Минимум дюжина гостей осенила себя знаком Дагды, причем двое, судя по движению губ, добавили к знаку слова, которые в приличном обществе не произносят. По залу пополз шепот, состоящий из обрывков: «…и правда жив…», «…это же он устроил бойню в Гринвиче…», «…говорят, он теперь убивает за деньги…», «…какая наглость, прийти сюда, где…», «…а я слышала, он продал душу…», «…тише, он же услышит…»

А Себастиан де Грейв шел через зал так уверенно и привычно, словно и не исчезал на долгие десять лет. Он радушно кивнул банкиру Юэлю, и мужчина, у которого этот человек когда-то на глазах у всего города увел из-под венца невесту на один-единственный танец, после которого свадьба расстроилась, поперхнулся шампанским и отступил за колонну. Затем, словно специально, Себастиан учтиво поклонился советнику Груму, и мужчина, чей сын получил чудовищные травмы под копытами лошади де Грейва, когда тот устроил гонки по улицами, побагровел так, что жена вцепилась ему в локоть. Де Грейв же уже целовал руку адмиральской вдове со словами, которых мэтр Октав не расслышал, и вдова, семидесятилетняя женщина, недавно похоронившая мужа, неожиданно фыркнула и игриво ударила наглеца веером по плечу.

Семейство де Грейв, прибывшее часом ранее, наблюдало за шествием родственника с противоположного конца зала, и мэтр Октав, тридцать лет читающий по лицам, видел, как леди Вивьен брезгливо морщится и что-то выговаривает дочери, а молодой лер Рауль демонстративно смотрит в другую сторону, будто ему совершенно не интересен воскресший родственник. Эдмунд де Грейв же лишь тяжело вздыхал и с преувеличенным вниманием изучал содержимое своего бокала.

Офицер секуритате у главного входа, светловолосый, в парадном белом мундире, смотрел на идущего через зал человека обречённым взглядом, с которым смотрят на тлеющий фитиль у подожжённой шашки динамита. А у дальней колонны, заметил распорядитель, стоял лер Дитрих Хаген, лучший клинок города, кавалер двух армейских крестов, и не сводил с вошедшего глаз. И вот от взгляда этого человека мэтру Октаву стало нехорошо по-настоящему, потому что он отлично помнил лера Хагена шестнадцатилетним мальчиком, лежащим в чем мать родила лицом в праздничном торте под общий хохот, и помнил, кто именно его туда уложил. И это было самым невинным из издевательств, которым подвергся Дитрих со стороны де Грейва просто потому, что тому нравилось наблюдать за мучениями слишком правильного парнишки.

— Ничем хорошим это не закончится, — обреченно пробормотал мэтр Октав и жестом велел оркестру начать играть что-то помедленней, будто музыка могла как-то исправить ситуацию.

* * *

Оттон обнаружился у центральной колонны, в окружении торговых партнеров, и при виде подходящего Себастиана его лицо не дрогнуло ни единой чертой, что само по себе тянуло на достижение. А вот мужчины за его спиной дрогнули всеми чертами сразу. И неизвестно, что их больше задело: личность Себастиана де Грейва, его внешность или известный уже многим статус истребителя «А»-ранга.

— Себастиан. — Оттон окинул взглядом плащ, кожаный сюртук и кобуру с пистолетом. — Вижу, мою просьбу одеться соответствующе ты проигнорировал.

— О, я отнесся к ней буквально. Парадная форма истребителя, прямиком с рабочего места. Кстати, знаешь, чем я недавно занимался? Разделкой оторванной конечности одной забавной твари…

— Избавь меня от подробностей, — поморщился Оттон и обратился к своим собеседникам. — Извините, мне нужно поговорить со старым другом. Мы вернёмся к обсуждению этого вопроса чуть позже.

Троица аристократов поспешно ретировалась к столу с закусками.

— Кхм… Ну как ты провёл эти десять лет? — полюбопытствовал Себастиан, не зная, как начать разговор.

— Довольно предсказуемо. Закончил Магическую Академию, как мы и планировали, потом вернулся в Грейфолл и занял место отца, погибшего во время последнего набега тварей из Пустошей. А вот где был эти десять лет ты?

— То здесь, то там, — уклончиво ответил де Грейв. — В основном в Коронгарде и Нивал-Торе, но захаживал и в Ровену. Частенько посещал Пустоши через Северные Врата…

— Но в Грейфолл вы даже носу не казали, — раздался мягкий голос из-за спины Оттона.

Оттон де Стард повернулся вполоборота, и стоявшая за ним женщина шагнула вперед.

— Ты ведь помнишь мою сестру, — поморщившись, проговорил Оттон.

Себастиан помнил. Именно поэтому следующая секунда далась ему тяжелее, чем вчерашний бой с тварью. Алана де Стард была красива той тихой, приглушенной красотой, которую не замечают в шумной зале: гладко убранные темные волосы, глухое серое платье без единого украшения, спокойные руки. Она смотрела на него без страха, без неприязни, вообще без всего, что он заслужил, и первой протянула руку.

— Лер де Грейв. Рада, что вы живы.

Четыре простых слова, произнесенных ровным тихим голосом, и на один тошнотворный миг из глубины памяти всплыло непрошеное: летний сад, ей четырнадцать, у нее в руках книга, Оттон хохочет так, что не может разогнуться, а сам Себастиан, пьяный и жутко довольный собой, говорит ей… Есть фразы, которые нельзя вспоминать на трезвую голову, а другой у него теперь не бывает.

— Леди Алана. — Он склонился к ее руке значительно ниже, чем требовал этикет. — Боюсь, вы единственный человек в этой зале, который произнес это искренне. Я… — Себастиан запнулся на несколько секунд, — рад видеть вас в добром здравии.

— Наверное, вы хотели сказать что-то другое, — все так же ровно заметила она. — Извиниться? Не нужно. Это было очень давно, лер де Грейв, и это были совершенно другие люди. Их обоих больше нет. — Она мягко высвободила руку. — Прошу меня простить, я просто не могла не поздороваться со старым знакомым, но мне уже нужно идти. Леди Клемм стало дурно, я обещала посидеть с ней.

Она ушла, бесшумная, как правильно вышколенная сиделка, а не представительница богатейшего рода в Грейфолле. Себастиан несколько секунд смотрел ей вслед, чувствуя себя так, будто ему только что вежливо, без замаха, сломали ребро. Оттон наблюдал за ним с непроницаемым лицом.

— Она много лет ведет наше хозяйство и заведует благотворительным фондом семьи, — произнес он наконец. — Лечебницы, приюты. Не вздумай ее расстраивать, как делал это раньше, Себастиан.

— И в мыслях не было, — заверил истребитель.

— Хорошо… А ты, значит, решил заняться делом так называемого Вивисектора? Думаешь, сможешь его найти?

— Или я найду его, или он меня, — пожал плечами Себастиан. — Вчера ночью он натравил на меня какую-то тварь. Видимо, чувствует, что я встал на его след.

— Ну-ну, — скептически протянул Оттон. — Хотя все в Грейфолле вздохнули бы с облегчением, если бы Вивисектор прекратил выходить на охоту по ночам.

— Уверен? Судя по тому, что я слышал, в Нижнем Городе его считают кем-то вроде героя, воздающего грешникам по заслугам.

— Героя? — повторил Оттон, и в его исполнении это слово прозвучало как диагноз. — Толпа всегда обожает тех, кто режет людей, которых она боится или ненавидит. Дай черни мясника с принципами, и она понесет ему цветы, а заодно перестанет замечать, что мясник, вообще-то, режет живых людей. Знаешь, во что мне обходится этот народный любимец? Страховые взносы по складам выросли вдвое, ночные смены разбегаются по домам до заката, возчики требуют надбавку за рейсы после темноты, а торговая палата третий месяц обсуждает не пошлины, а бесконечное усиление охраны. А это ведёт к увеличению страховых выплат, за которые отвечает основной бизнес семьи де Стард.

— Сочувствую твоему бизнесу. Страдает, наверное, бедолага?

— Не паясничай. — Оттон покрутил в пальцах бокал. — Люди, которых он убивает — дрянь. Но город не становится чище от того, что дрянь потрошат в подворотнях, когда она должна быть наказана по закону. Это порождает страх, а страх очень плох для торговли. Так что если ты действительно способен изловить эту тварь в человеческом обличье, лови, я первым пожму тебе руку. Публично. Что при моей нынешней репутации, и особенно при твоей прошлой, очень дорогого стоит.

— Договорились. Готовь руку и постарайся сберечь репутацию до этого момента, а то рукопожатие потеряет ценность. И, кстати, в связи с твоим бизнесом, у меня есть несколько вопросов…

В дальнем конце зала грянули фанфары, толпа заволновалась и потянулась к возвышению, на которое уже поднимался Стенли Колвил. Пришло время официальной части с речами о героическом прошлом и блистательном будущем Грейфолла. Оттон допил бокал и отдал его подвернувшемуся лакею.

— Начинается. Мне положено стоять в первом ряду и изображать нерушимый столп общества. — Он одернул сюртук и добавил, уже отворачиваясь: — Если у тебя есть вопросы, связанные с расследованием, то поговорим позже, после официальной части. Найди меня на западном балконе.

После выступления главы совета Грейфолла вновь пришло время неофициального общения. Колвил, перехвативший истребителя у столов с закусками, интересовался успехами расследования с отвратительной настойчивостью. Себастиан скормил ему ровно столько, сколько собирался: работа идет, количество версий уменьшается, эльф, скорее всего, ни при чем, подробности после результатов, а не до. Правда, после того, как глава совета услышал, что эльф вряд ли виновен в убийствах, его интерес к расследованию заметно иссяк.

— Работайте, — похлопал его по плечу седовласый мужчина, прежде чем уйти. — Мы все очень ждём результатов.

Очень удачно сразу после этого Себастиан столкнулся у столика с закусками с мэтром Мортенсом. Старик обстоятельно и с явным удовольствием разорял блюдо с мясными рулетиками.

— Мэтр. Раз уж вы теперь ведете и мои дела тоже, у меня к вам будет небольшое поручение.

— Я веду дела рода, а вы от рода отказались, — осторожно уточнил старик.

— Отказался от имущества. От фамилии я пока не отказывался, а поручение будет как раз связано с ней. Мне нужна заверенная копия протокола заседания городского совета от восемнадцатого числа десятилетней давности. Заседание закрытое, тема заседания: требование посольства дома урд Валор о выдаче Себастиана де Грейва.

Мортенс с трудом проглотил последний кусочек блюда.

— Молодой человек.

— Мэтр.

— Вы хоть представляете, о чем просите?

— Представляю. Стряпчий имеет право запросить извлечение протокола закрытого заседания, если решение затрагивало интересы рода, который он представляет. А конкретно это решение настолько сильно затронуло род, что после него от семьи де Грейвов почти ничего не осталось. Основание железное, отказать вам не смогут.

— Отказать не смогут, — согласился Мортенс. — Зато смогут запомнить мой интерес и доложить куда следует. Вы понимаете, что запрос уйдет в канцелярию ратуши, оттуда в архивную часть, а по дороге его прочтут человек шесть?

— Прекрасно понимаю. Пусть читают.

Старик снял очки и принялся их протирать, а это, как Себастиан успел заметить еще накануне, означало у него высшую степень душевного волнения.

— Половина людей, чьи имена стоят в этом протоколе, до сих пор заседает в совете. Двое из них мои клиенты. Один из них подписывал бумаги, которые я держу сейчас в этой папке.

— Тем интереснее будет читать.

— Это может быть опасно.

Себастиан достал из внутреннего кармана брусок золота и незаметно передал стряпчему.

— Оплата вперед и с большим запасом. Просто за попытку.

Мортенс тяжело вздохнул.

— Неделя. Может, две, старые протоколы держат в нижнем крыле, с их архивами очень тяжело работать. И, лер де Грейв, я хотел бы, чтобы это прозвучало вслух: я берусь за это не из-за денег.

— А из-за чего же тогда?

— Из-за того, что я двадцать восемь лет вел дела вашего отца. — Старик надел очки. — И за все двадцать восемь лет он ни разу не попросил меня ни о чем, за что мне было бы стыдно. Хороший был человек. Редкий.

В этот момент Сантини издали поднял бокал с непонятным выражением лица, и Себастиан вспомнил, что этот магистр тоже присутствовал на совете в тот момент, когда решалась судьба его семьи. Магистр земли, лично знавший его отца, интересно, за что проголосовал лично он?

Джоэл прошел мимо трижды, каждый раз одними губами артикулируя «спокойный вечер, спокойный вечер», Элиза дважды порывалась подойти и каждый раз была успешно перехвачена материнской рукой, а Эдмунд так старательно оказывался в противоположном конце зала, что за час они с племянником описали полный круг вокруг огромной раскидистой люстры, висящей в центре зала.

Гром грянул на исходе этого часа. Себастиан как раз раздумывал, где бы раздобыть чашечку кофе, когда за спиной раздался голос, звенящий от старательно сдерживаемого бешенства:

— Надо же. А я не поверил, когда сказали, что ты выжил и посмел вернуться в Грейфолл после того, как из-за тебя убили всю семью. Мерзкий насильник!

Зал разом притих. Себастиан неторопливо обернулся. Перед ним стоял высокий подтянутый мужчина его лет, в безупречном черном фраке с двумя армейскими крестами, с офицерской выправкой и лицом, которое он не сразу, но узнал: убрать десять лет, добавить юношескую пухлость и крем по всей физиономии.

— Дитрих Хаген, — вспомнил он вслух. — Сколько лет. Прекрасно выглядишь, армия пошла тебе на пользу. Ты же был жирным как откормленный для светского ужина кабанчик.

— Для тебя лер Хаген, отброс. — Дитрих говорил громко, на публику, и публика послушно внимала его словам. — Магическая академия с отличием, десять лет в императорской армии, несколько боевых выходов Пустоши. Я думал, ты сдох, и, признаюсь, горевал: получалось, что я никогда не смогу превратить твою мерзкую физиономию в фарш. Но боги милосердны, а ты глуп, раз вернулся в этот город!

— Дитрих. — Себастиан тяжело вздохнул, — я обещал двум уважаемым людям спокойный вечер. Давай так: я публично признаю, что тот случай с тортом, в который мы закинули тебя голышом, был отвратительной выходкой избалованного щенка, принесу извинения в любой удобной форме, и мы разойдемся. Я даже оплачу испорченный торт. С процентами за десять лет.

По залу пролетел нервный смешок, и это было ошибкой: он ударил Дитриха хуже пощечины. Молодой человек побелел, шагнул ближе и снял перчатку.

— Извинения? Меня десять лет зовут Кремовым лером. Десять лет, де Грейв. Академия, война, два креста, и все равно за спиной шепчут про торт и голую задницу! Есть только одна форма извинений, которая это смоет. — Перчатка ударила Себастиана по груди и упала на паркет. — Я, Дитрих Хаген, вызываю тебя перед свидетелями. Дуэльный зал собрания, немедленно, до первой крови, без ограничений по дару, без огнестрельного оружия. Или весь город узнает, что истребители храбры только против безмозглых тварей.

Стало очень тихо. Джоэл материализовался рядом с быстротой, сделавшей бы честь любой твари из Пустошей, и зашипел что-то про статут собрания, а на костяшках его стиснутых кулаков проступили и тут же погасли тонкие белые цепи. Но мэтр Октав убитым голосом подтвердил: вызов оформлен по кодексу, при свидетелях, отказ равен признанию бесчестья. Дуэльный зал готов, лекарь в здании присутствует, и далеко не один. Аристократия Грейфолла оживилась так, как не оживлялась со времен пожара в малом бальном зале, и потекла в дуэльный зал, на ходу заключая пари. Себастиан поднял перчатку, посмотрел на Джоэла и развел руками.

— Я пробовал, — честно произнес он, и покосился на Джоэла. — Ты свидетель. Я действительно пробовал решить всё миром.

— Да тут как будто всё обосновано, — тяжело вздохнув, признал офицер секуритате. — Будь я на месте лера Хагена, тоже вызвал бы тебя на дуэль за то, что ты с ним сделал.

— Но было же смешно, признай.

— Знаешь, я буду болеть за него, — одарив Себастиана осуждающим взглядом, заявил Джоэл. — И если он выиграет, вот тогда я посмеюсь.

Истребитель усмехнулся.

— И не рассчитывай.

Дуэльный зал собрания представлял собой длинное помещение с песчаной дорожкой, каменной галереей для зрителей и потемневшими от времени гербами на стенах. Дитрих скинул фрак, оставшись в рубашке, принял у секунданта офицерскую шпагу и встал в классическую стойку, характерную для военных. Вокруг его левой ладони уже наливалось голубоватое сияние боевого воздушного конструкта, ведь дуэль шла без ограничений по дару, как и было заявлено, явно с расчетом на проигрышные условия для истребителя. Весь город знал, что у де Грейва дара больше нет. Себастиан же плащ снимать не стал, за оружие не взялся и встал напротив без всякой стойки вообще, опустив руки вдоль тела. По галерее пробежал недоуменный ропот: выйти на дуэль чести с пустыми руками означало либо целенаправленное оскорбление, либо банальное безумие. И только результаты дуэли покажут, какой из вариантов был верным.

— Он же даже не «искра», — раздался растерянный шёпот где-то на галерее.

— Против боевого мастера…

— До первой крови, — провозгласил распорядитель. — Сходитесь.

Дитрих начал безупречно: создал вокруг себя едва различимое защитное поле, и тут же с левой руки сорвался голубой росчерк заклинания воздуха, а следом, в связке, просвистел выпад шпаги. Вот только из места, куда все это было направлено, Себастиан уже исчез. Он не просто отпрыгнул в сторону, а словно переместился на полтора шага вбок и вперед, не потревожив даже полы собственного плаща. Дитрих среагировал мгновенно, послав встречное, едва различимое воздушное лезвие, и истребитель ушел от него, сложившись в пояснице под углом, от которого у зрителей первого ряда заныли собственные спины. А в следующее мгновение он оказался к противнику вплотную, гораздо ближе фехтовальной дистанции, и ударил локтем в голову. Голубоватое защитное поле, окружающее фигуру Дитриха, вспыхнуло, приняв удар на себя, и по галерее прокатился ропот недовольства. Аристократ, дерущийся на дуэли чести кулаками, как портовый грузчик, был не слишком привычным зрелищем, достойным всякого порицания.

Дальше издевательство над дуэльным кодексом только набирало обороты. Дитрих рубанул шпагой наотмашь, уже без всякой школы, и Себастиан перехватил его кисть, одним коротким движением вывернул ее и отправил оружие в песок. Магическое плетение с левой руки полыхнуло практически в упор к истребителю, нанеся множество воздушных порезов, но пола плаща защитила бок лучше всякого магического поля. А истребитель начал наносить удары один за другим, спокойно, буднично, и даже лениво: колено в бедро, ребро ладони по запястью, сбивая следующее атакующее заклинание, короткий тычок в корпус. Защитное поле вспыхивало на каждом ударе, глотая их один за другим, но Себастиан не останавливался, продолжая избивать противника словно куклу для тренировок. Он отлично знал, что у любого защитного поля есть такт восстановления между ударами, когда оно восстанавливается после урона. У мастера он довольно короткий, но короткий не значит отсутствующий.

И вот, на пятой комбинации ударов сияние магического щита пошло рябью, а на шестом лопнуло с тихим стеклянным звоном. Последним ударом кулака, коротким и почти небрежным, Себастиан разбил леру Дитриху Хагену нос и заставил того рухнуть на спину. Разумеется, такого удара было недостаточно, чтобы отправить крепкого мужчину в нокаут, и он тут же вскочил на ноги, но это уже никак не влияло на итог схватки.

— Кровь! — охнул распорядитель дуэли, глядя, как по лицу проигравшего стекают темные капли. — Первая кровь! Дуэль окончена!

Тишина стояла такая, что было слышно, как оседает потревоженный песок и капает с подбородка Дитриха кровь. Лучший клинок города и герой войн с герцогствами стоял посреди дуэльного зал с разбитым носом, обезоруженный, с погасшим защитным полем, и его лицо медленно приобретало выражение человека, у которого выбили землю из-под ног. Вся дуэль заняла меньше десяти секунд, и рассказывать о ней было решительно нечего. Не было ни боя, ни красивого обмена ударами звенящих клинков, ни благородной раны, о которой можно упоминать в свете. Всё кончилось лишь разбитым носом — травмой из подворотни, какую мальчишки приносят домой с улицы. И ни один из трех сотен свидетелей не смог бы внятно объяснить, как именно человек без капли дара голыми руками продавил магическое поле выпускника академии.

Себастиан наклонился к бывшему однокашнику, понизил голос так, что услышал его только Дитрих, и произнёс:

— Ты дрался с истребителем ранга «А» и отделался разбитым носом, завтра об этом будет говорить весь город, и говорить с уважением. Мы квиты, лер Хаген. Два креста за десять лет, я слышал о твоих успехах: ты стал достойным человеком, и мне жаль, что дорога к этому началась с желания мести за мою глупую шутку. С другой стороны, если бы я не опозорил тебя на весь город, то ты мог никогда не стать героем. Поэтому ты должен сказать мне спасибо.

Он выпрямился, кивнул побледневшему мэтру Октаву, и покинул дуэльный зал под гробовое молчание галереи, которое где-то на середине пути взорвалось гулом множества голосов разом. Но Себастиана не особо интересовала реакция всех этих людей, он лишь хотел продолжить прерванный разговор с Оттоном.

Западный балкон встретил его прохладой, запахом дождя и одинокой фигурой у балюстрады. Старый друг стоял спиной к дверям, глядя на огни города, расстилавшиеся внизу до самой Гавани, и не обернулся на шаги.

— Десять секунд, — произнес он вместо приветствия. — Мне уже доложили. Бедный Хаген готовился к этой дуэли десять лет, а ты потратил на нее всего несколько вздохов.

— Он сам напросился.

— И его нельзя за это винить. — Оттон отпил из бокала и наконец повернулся. Здесь, вдали от партнеров и публики, его лицо впервые за вечер выглядело просто усталым. — Знаешь, о чем я думал, пока ты там разбирался с прошлым? О том, что из нас двоих покойником десять лет числился ты, а умер на самом деле я. Смешно. Пока ты был жив, я не просыхал неделями, отец ставил на мне крест, как на наследнике нашего семейного состояния, и правильно делал. А потом не стало вас. Тебя и… вашей семьи. И что-то во мне закончилось, Себастиан. Насовсем. Я месяц не выходил из дома, а когда вышел, обнаружил, что не могу больше ни пить, ни смеяться, ни прожигать жизнь, как мы делали раньше. Тогда я уехал в Магическую Академию, и с головой погрузился в учёбу просто чтобы не думать ни о чём.

— Боевая магия, как мы хотели?

— Нет, по целительской линии, как все де Старды, — к удивлению Себастиана, ответил Оттон. — Я решил выбрать сферу, которая поможет развивать наш семейный бизнес.

— Неожиданно взвешенно. Как будто после моей смерти ты поумнел.

— А потом умер отец, — продолжил Оттон. — И мне пришлось взять на себя семейные дела де Стардов, потом разбираться с долгами и решать другие проблемы. Люди и правда считают, что я изменился к лучшему, но они понятия не имеют, о чем говорят.

Он умолк, глядя на огни города внизу. Себастиан молчал тоже, потому что в этот момент, на холодном балконе, под далекую музыку из зала, у него в голове с тихим щелчком встала на место деталь, которая не давала покоя с первого дня в городе. Смотритель кладбища говорил о молодом человеке, приходившем к склепу де Грейвов несколько раз в год, много лет подряд. Саркофаг Лианы, единственный из всех, был чист от пыли.

А ведь Оттон всегда замолкал, когда в комнату входила Лиана. Смотрел в сторону. Краснел, что с ним случалось крайне редко. Таскал ей засахаренные фиалки под видом «случайно купил лишние» и однажды едва не избил приятеля, неудачно пошутившего про ее веснушки. Шестнадцатилетний Себастиан считал это забавным. Двадцатисемилетний Себастиан, стоя на балконе рядом со старым другом, отчётливо понял — это именно он вот уже десять лет носит свежие цветы на могилу его сестры.

— Оттон, — ровно произнес он. — Это ведь ты ходишь к ним. В склеп.

Оттон не ответил. Он смотрел на огни города, и костяшки его пальцев побелели, сильнее сжав перилу балюстрады.