— Какую, блядь, часть ты не поняла? Ты не должна ронять ни единого слова о моем прошлом.

— Я поняла. — Она поворачивается, и её глаза, мокрые от слез, выжигают черную дыру внутри меня, в прах разбивая гнев, отравлявший мое дыхание.

Я отвожу взгляд:

— Если тебе плохо, иди в дом, вместо того чтобы искушать мое терпение.

— Оу, теперь ты больше не хочешь спустить меня вниз?

Я делаю вдох и выдох. Сегодня, судя по всему, абсолютно все решили испытать судьбу.

— Не волнуйся, еще буквально пять минут — и я оставлю тебя в покое.

— Почему?

— У меня в голове давно крутится пара вопросов.

— А я тут при чем?

— Ты обещал мне отвечать на них после каждой тренировки.

— Тренировки уже давно закончились. Забыла?

— Но на последних я ничего у тебя не спрашивала. Технически ты мне должен.

Я сжимаю челюсти:

— Один вопрос.

— Три, — парирует она. — Всего три вопроса — и я больше не буду тебя донимать.

Я встречаюсь с ней взглядом:

— Верится с трудом.

— Потому что я незнакомка, носящая облик женщины, которую ты любил?

Я прищуриваюсь:

— Кто тебе сказал?

— Элайджа. — Она улыбается и снова переводит взгляд на горизонт. — У вас надрывная история любви. Она меня настолько задела, что я не могу перестать думать о ней. Разлученные в каждой жизни, вы не перестаете любить друг друга снова и снова, будто существует невидимая нить, сшивающая ваши сердца в одно. И когда вы наконец находите друг друга, она умирает, а ты живешь, чтобы отомстить за неё.

Я сжимаю зубы:

— Если ты и так всё знаешь, зачем пришла спрашивать? Хочешь посмотреть, как я страдаю, вспоминая её?

Ветер ласкает её светлые волосы, рассыпавшиеся по спине:

— Когда твоя месть закончится, ты думал о том, что будешь делать со своей жизнью?

— Умру, — отвечаю я в мгновение ока.

Её глаза резко въедаются в мои. Порыв ветра заполняет тишину между нашими телами, пока её голубые радужки темнеют, словно грозовое небо.

— Понимаю, — шепчет она, делает вдох и надувает грудь, будто кислород не доходит до её легких.

— Это был первый вопрос. Задавай второй, и покончим с этим.

Она кивает, и её взгляд опускается на мои руки:

— Если бы она была жива, что бы ты сделал?

— Но она не жива.

— А если бы была?

— Я провел два года, пытаясь оживить мертвое тело. Если бы существовал способ вернуть её, я бы его уже нашел.

— Оглядываясь назад, что бы ты изменил?

Я изгибаю бровь:

— И зачем тебе все эти ответы?

— Я же сказала, — её губы изгибаются в улыбке. — Я очарована вашей историей. И если подумать, узнавая тебя лучше, я увеличиваю свою силу.

В ней есть что-то другое. От коленей, которые она прижимает к груди, до того, как она чередует короткие вдохи с еле заметными вздохами. Что-то, что я не способен расшифровать.

— Что бы ты изменил, Артур?

— Я бы выбрал её.

Её улыбка становится шире, но глаза наливаются слезами, которым она не дает скатиться. Контраст, превращающий её лицо в тоскливый портрет.

— Что ты имеешь в виду? — шепчет она. — Это что-то ваше?

— Хочешь притвориться, будто не знаешь, имея доступ к моим воспоминаниям?

Она пожимает плечами:

— Я просто спрашиваю, что ты вкладываешь в слово «выбрал».

— Она умерла, так и не узнав, что я выбирал бы её в каждую секунду своей жизни. И это мой самый главный грех.

Она опускает взгляд в землю:

— Жить с этим грузом два года, должно быть, было нелегко для тебя.

— Нет. Но синяки, оставленные её отсутствием, лучше той пустоты, которая поглотила бы меня, не помни я о ней.

Она погружается в молчание, отворачивается, не роняя ни слова, и ветер треплет её волосы. Возможно, удар Анны спутал её воспоминания, она выглядит сбитой с толку. Мне стоит позвать Алази и попросить её забрать её вниз.

Я опускаю руку в задний карман джинсов, но она внезапно поднимается на ноги:

— Можешь забрать свой холм обратно, — шепчет она.

Нет, мне всё это ни черта не нравится.

— К чему были эти вопросы?

Она стряхивает пыль с пальто одним взмахом ладони:

— Мне было любопытно.

— Я звоню Алази, она отведет тебя вниз. — Я достаю телефон.

— Я дойду сама, — перебивает она меня. — Или ты переживаешь за меня, Артур?

Она произносит мое имя с хрупкостью человека, смакующего его впервые.

— Чего ты так смотришь? — улыбается она, и снова её лицо переполняет печаль, удушающая даже при простом взгляде. — Это была шутка. Улыбнуться хоть изредка тебе бы не повредило.

— Ты другая. — Я даю волю своим мыслям и впиваюсь взглядом в её глаза. — Что-то есть, но я не понимаю…

Она делает пару шагов вперед:

— Я получила сильный удар по голове. Я вернусь в норму, как только перестанет пульсировать в висках. Не переживай, я не сошла с ума и, главное, убираюсь отсюда до того, как ты случайно спустишь меня с холма.

Она спускается неторопливыми шагами, идя по собственным следам, но мое сердце бьется о грудную клетку так, словно хочет вырваться и побежать за ней. Да что со мной происходит?!

Она оборачивается — так, будто услышала мои мысли — и приоткрывает губы:

— И вообще, я соврала тебе раньше. Я видела кое-какие воспоминания… — повышает она голос.

— И что с того?

— И с того, что она знала, что ты всегда выбирал бы её.

Она поворачивается, спускается с холма и скрывается из виду.

Я прикладываю ладонь к груди. Каменный валун, удушавший каждый мой вдох, рассыпается в пыль, оставляя одинокую слезу на моей щеке.

За три часа до этого

Ясмин

Врач наводит фонарик сначала на мой правый глаз, затем на левый.

— В ближайшие часы у тебя может болеть голова. Я оставлю тебе лекарства на случай, если боль станет слишком сильной, и вернусь вечером, чтобы сделать перевязку на лбу. Ты будешь чувствовать слабость, а в ближайшие дни возможны сильные головокружения.

Я киваю.

Он убирает фонарик в карман, берет чемоданчик и улыбается:

— Что ж, оставляю тебя отдыхать.

Он направляется к двери, но я останавливаю его:

— Вы не могли бы… — я прокашливаюсь — …не могли бы вы успокоить остальных? Я очень устала и хочу только спать.

— Разумеется. Я сообщу губернаторам о твоем самочувствии и скажу им, что ты спишь. Не волнуйся и отдыхай. — Он выходит из комнаты, закрывает за собой дверь, и слезы брызжут из моих глаз бесконечным потоком.

«Быстрее, мне нужно бежать быстрее. Дороги на западе кишат стражниками, я не могу вернуться назад, но с наемниками за спиной меня вот-вот схватят».

«Сюда, паршивки!»

«Вы только посмотрите на нее — она даже сбежать не может, спотыкается на каждом шагу!»

«Интересно, сколько нам отвалит Король, если мы принесем ему голову Лавинии Лайен?»

«Ну, я уверен, что он наградит нас так, что нам больше никогда не придется работать, и мы сможем жить в роскоши — совсем как знать из первых секторов!»

«Блядь, я не могу думать!»

Глумливые выкрики людей, наступающих мне на пятки, смешиваются со стуком сердца, оглушающе бьющим в ушах. Я добегаю до развилки, замираю и жадно ловлю воздух. Пот струится со лба, застилая глаза; я прищуриваюсь.

«Птичка остановилась, наконец-то! Тебе больше некуда бежать, дорогая».

Я вздрагиваю, снова пускаюсь в бег, заворачивая вправо. Мышцы ног горят от судорог, но я не останавливаюсь. Их шаги эхом раздаются за спиной — всё ближе и ближе, и цепь сжимает мне горло. Страх овладевает мной, но я замечаю солнечный свет за стеной деревьев и несусь в ту сторону, не оглядываясь. Я несусь с разорванной одеждой, и колючки терновника царапают мою кожу. Я бегу с подступившим к горлу сердцем, но внезапно передо мной вспыхивают блики морских волн, и паника разверзает бездну у меня в желудке.

«Сюда!» — орет один из них. — «Она в ловушке, живо!»

Слезы чертят дорожки по моему лицу, пока я делаю разбег и бросаюсь в воду, которая укрывает меня в своих объятиях.

Воспоминания заполняют тишину, и я тону в самых запутанных узлах собственного разума.

— Артур… — выдыхаю я сквозь рыдания. — Артур… — Я прикладываю дрожащую ладонь к губам. — Ты так сильно страдал…

Глава 29

Ненавижу прощаться.

Предпочитаю уходить так, чтобы не видеть

глаз тех, кого бросаю.

— Дневник Эдоардо

Королевство Америка

Вирджиния

Притворяйся, Вирджиния.

Рыдания матери Габриэля эхом разносятся по коридору, и с каждым её всхлипом мое сердце сжимается всё сильнее. Я делаю вдох, застегиваю сумку и беру её в руки.

Тереза выходит из ванной с небольшим футляром в руке:

— Это его, — шепчет она.

— Положи сюда. — Я открываю боковой карман сумки, и она убирает его внутрь.

— Ну вот, мы забрали все его вещи. — Она сжимает губы, пытаясь улыбнуться, но слезы застилают её глаза, угрожая хлынуть в любой момент.

Я открываю рот:

— Я сама ей отнесу.

— Ты уверена? Слушай, я могу, и сама…

— Я уверена, не переживай. К тому же я перед ним в долгу, — шепчу я.

Она кивает. Я сжимаю сумку в пальцах и выхожу из комнаты. Стражники выстроились справа от двери, а дворцовые служанки — слева. Их взгляды опустошены тяжестью утраты — слишком огромной, чтобы её восполнить, и слишком тяжелой, чтобы осознать.

— Смирно! — чеканит старший стражник, и все как один прикладывают ладонь к козырьку.

Я шествую между ними с улочкой в желудке, которая скручивается в тугой узел. Передо мной мать Габриэля сжимает руку своего второго сына. У него те же черты лица, что и у Габриэля, но пухлые щеки и мягкие линии говорят о том, что он совсем еще мальчишка — лет пятнадцати или шестнадцати. Их глаза смотрят на меня с немой мольбой, будто я могу сказать им, что всё это — глупая шутка, и слезы матери ранят меня прямо в сердце.

Я прокашливаюсь, отчаянно надеясь, что мой голос не задрожит:

— Госпожа Клэр, — выдыхаю я. — Это все его вещи… — Я протягиваю ей сумку.

Она поджимает губы и берет её:

— Я советовала ему поступить на службу во дворец, потому что это было самое безопасное место — подальше от голода внешних секторов и нищеты… Но я сама отправила его на смерть.

— Мама, ну же, пошли, — шепчет её сын, и ком сжимает мне горло: даже его голос звучит точь-в-точь как у Габриэля. Мальчик поворачивается ко мне: — Если это всё, мы бы хотели уйти.

— Минутку. — Голос Верховного жреца бьет по моим барабанным перепонкам.

Я поднимаю взгляд: он приближается в своей белой мантии, шлейф которой волочится по полу.

— Я — Верховный жрец. Нам очень жаль, что вы потеряли сына, Себастьян.

Брат Габриэля хмурится:

— Габриэль, сударь.

— Габриэль, разумеется. — Он улыбается, и ярость закипает в моих венах. Я сжимаю зубы. — Его будут помнить, как героя, наряду с остальными стражниками, пожертвовавшими своими жизнями ради защиты королевства. Их имена войдут в учебники истории будущих поколений, а статус вашей семьи в нации станет куда выше…

— Простите, я не понимаю, — перебивает его госпожа Клэр. — Зачем нам всё это? Мы потеряли сына и брата! На что нам ваш статус?!

— Ну как же — чтобы жить лучше! — Он всплескивает руками. — Впрочем, я понимаю, что сейчас тяжелый момент для вашей семьи. Мы сможем спокойнее обсудить это через пару месяцев. В любом случае, не смеем вас больше задерживать. — Он делает знак стражникам за моей спиной: — Охрана проводит вас к машине, которая отвезет вас обратно во внешние секторы.

Госпожа Клэр кивает. Сын берет её под руку, чтобы удержать в коридоре, но перед уходом она оборачивается, и её погасший взгляд ищет мой.

— Ты, должно быть, Вирджиния, — шепчет она.

Я чувствую на себе хищный взгляд Верховного жреца, но не смотрю на него. Лишь слегка приподнимаю уголки губ:

— Да, сударыня. Ваш сын был исключительным другом. Для меня было честью знать его.

Она отвечает на улыбку, её щеки мокры от слез, а слова тонут в рыдании, сотрясающем её грудь. Сын обнимает её за плечи, и двое стражников сопровождают их к выходу. Я загоняю обратно боль, рвущуюся наружу, но глаза увлажняются, а дышать становится всё труднее.

— Пришлите кого-нибудь прибраться здесь, — голос Жреца врывается в мои мысли, а брезгливая гримаса искривляет его губы.

Пол блестит настолько, что в нем можно увидеть свое отражение.

— Простите, Жрец… — шепчет Тереза. — Боюсь, я не совсем понимаю. Где именно вы хотите, чтобы мы прибрали?

— Здесь. — Он указывает на сияющий пол, вымытый служанками всего два часа назад. — Они принесли во дворец вонь внешних секторов. Продезинфицируйте каждый угол, иначе мы заразимся их инфекциями.

Пустота, выжигающая мою грудь, уступает место взрывной, иррациональной ярости, от которой перехватывает дыхание. Я сжимаю кулаки. Ненависть овладевает каждым сантиметром моего лица, и я даже не пытаюсь её скрыть или притвориться. Низкий, трусливый, лицемерный мерзавец. Он пролил реки крови своими лживыми сказками, которые его каста плетет веками ради сохранения собственной власти. Они вырезали страницы из священных писаний, переписывая их как им вздумается — слизняки, сбивающие с толку и отравляющие ядовитыми речами.

Верховный жрец встречается со мной взглядом и ухмыляется:

— Фаворитка Короля — везде, кроме как подле самого Короля. Не странно ли?

— Нет, — отрезаю я холодно, даже не моргнув и не заботясь о том, чтобы мой тон звучал покорно и нижайше.

Тереза сжимает мою руку:

— Нет, потому что Король занят с семьей Королевства Европа, — объясняет она, смягчая голос с безупречным мастерством.

Он кивает:

— Разумеется, они обсуждают приготовления к помолвке. Ты правильно делаешь, что не мешаешь им: молодой паре нужно уединение.