Алази вздыхает:

— Мне кажется, я сплю… Дайте мне посмотреть на это еще немного. Мы не знаем, когда он снова станет прежним Артуром, а это зрелище граничит с абсурдом. Я вообще не думала, что он умеет улыбаться.

Губы Артура изгибаются в улыбке, и нежность, изливающаяся из его глаз, озаряет всю комнату теплым светом. Мы все замерли с затаенным дыханием, и он это замечает. Естественно, от него ничто не укроется. Он поднимает голову и без колебаний встречается со мной взглядом, его улыбка слегка меняется.

— Рантал, к тебе гости.

Рука Алази толкает меня вперед, и взгляд Рантала падает на меня. Я понятия не имею, что сказать, поэтому выдавливаю улыбку в надежде, что этого хоть как-то хватит.

— Ты пришла! Я так долго тебя ждал… Подойди же, дай на тебя посмотреть!

Неуверенным шагом я подхожу ближе, останавливаюсь перед ним и опускаюсь на колени на его уровне. Что бы сейчас сказала Лавиния? Он протягивает руку, его шершавые, дрожащие пальцы скользят по моим щекам. Он разглядывает меня, сдвинув брови, будто я — пазл, который нужно собрать. Наверное, мне стоит что-то сказать… А если я заговорю, и он поймет, что я — не она?

Его глаза изучают меня деталь за деталью. С комом в горле я приоткрываю губы:

— Здравствуй… Рантал, — колеблюсь я. — Я… рада снова тебя видеть.

Проходит секунда тишины, в течение которой я представляю, как лицо Артура превращается в ледяную маску от моей ужасной импровизации. Но глаза Рантала наливаются слезами, и одна капля скатывается по его щеке.

— Я дядя Рантал, милая девица, — его губы расплываются в улыбке. Артур тоже назвал его так, и мне, пожалуй, стоило подстроиться.

— Дядя Рантал, — повторяю я шепотом.

Слова идеально ложатся на кончик моего языка, тепло разливается по груди, оставляя странное ощущение. Что-то, что мне трудно описать, но что заставляет мои руки найти и сжать его ладони в спонтанном порыве, которого я сама от себя не ожидала.

— Многие пытались заставить меня поверить, что ты умерла, но я знал, что это не так. Я знал, милая девица, что моя Лавиния еще не завершила свой путь в этом мире. — Его дрожащий голос сопровождает горькую ложь, чье лицо я сейчас ношу.

— Дядя Рантал, как насчет того, чтобы подняться в комнату и немного отдохнуть? Лавиния никуда не сбежит, она будет здесь и когда ты проснешься, — голос Артура звучит ласково и мягко, будто он боится разрушить его слишком громким тоном.

Но глаза Рантала не отрываются от моего лица, а его руки сжимают мои еще сильнее.

— Подойди сюда, Артур.

Тот подчиняется без колебаний: отсаживается и опускается справа от меня. Краем глаза я бросаю взгляд в его сторону: его глаза прикованы к Ранталу, а улыбка безупречно маскирует неловкость. Он притворяется, будто я — его возлюбленная, пока настоящая покоится под землей, на холме, который никогда не предаст, — и при всём этом умудряется сохранять холодный рассудок. Усилие, которое он делает, не дрогнув ни на секунду.

Рантал переводит взгляд с него на меня, кивает, и с его губ срывается вздох:

— Это того стоило. Да, это действительно того стоило.

— Ты о чем, дядя? — спрашивает Артур.

— Вся эта боль… Она того стоила, потому что вы снова вместе.

Его слова плетут нити истории, к которой я не принадлежу, и все же мое тело расслабляется, пусть я и чувствую себя обманщицей. Воровкой, которая набивает брюхо краденым добротным куском после месяцев нищеты.

— Помнишь, что я говорил тебе, милая девица? Любовь — это форма психоза, лишающая здравомыслия и способности судить трезво. А вы двое больны ею до мозга костей, потому что нет такого лекарства, что способно вас разлучить — пусть даже ради этого на протяжении истории совершались зверства и причинялись страдания тысячам невиновных. Но даже они знают: нет противоядия для двух магнитов, связанных судьбой. Они всегда будут притягиваться с силой, превосходящей даже их собственную волю.

— Ты… правда видишь всё это? — шепчу я, настолько завороженная картиной любви столь могущественной, что она рушит любые границы, что на секунду забываю о лжи, в которой участвую.

Но Рантал смеется, словно я только что удачно пошутила, и приступ кашля заставляет его умолкнуть. Он хмурится и прикладывает руку к груди. Артур тянется к столу, берет стакан воды и подносит к его губам, провожая жест поглаживанием по спине, полным бесконечной нежности и терпения.

Вау. Внешне перед нами всё тот же Артур, не считающийся ни с кем, но его поступки идут по стопам того человека с мягким смехом, который живет в украденных воспоминаниях. И видеть это наяву невероятно. Но стоит ему поднять на меня взгляд, как я тут же подбираюсь.

— Прости, дядя Рантал, — мурлычу я. — В любом случае тебе нужно отдохнуть, Артур прав.

Он прокашливается:

— За что ты извиняешься? Ты рассмешила меня, потому что ни капли не изменилась, милая девица.

Я смотрю на Артура, но на этот раз он выглядит столь же сбитым с толку, как и я.

— Что ты имеешь в виду? — голос Артура эхом откликается на мои мысли.

— Я имею в виду, что это увидел бы даже слепой, — отвечает старик с ухмылкой, от которой по моей коже пробегают необъяснимые мурашки.

Внезапно виски начинают пульсировать — уже второй раз за короткое время. Со мной такого никогда не было. Не позволяя панике взять верх, я с зажатыми мышцами растягиваю губы в слабой улыбке.

Артур что-то замечает, изгибает бровь и с ног до головы оглядывает меня:

— Я провожу тебя в комнату. Врач сказал, что тебе нужен покой, а мы играем уже почти три часа. Пойдем. — Он протягивает ему руку, и Рантал хватается за нее, поднимаясь на ноги.

— До встречи, милая девица.

Я сглатываю и сжимаю кулаки — я не могу рухнуть у него на глазах:

— До встречи! — Мой голос звучит спокойно, но стоит им повернуться спиной, как темнота застилает мне глаза, а звуки глухо угасают, пока не исчезают совсем.

«Любовь — это форма психоза, лишающая здравомыслия и способности судить трезво. И Артур не способен отличить белое от черного в твоем присутствии».

«Ты видишь всё это?»

«Даже слепой бы увидел».

Мгновенное облегчение снимает напряжение, давшее о себе знать в последние дни. Я чувствую себя невесомой, словно листок, свободно парящий в небесах.

Успокоенная, с блестящими и смущенными глазами, я сжимаю пухлую ручку Рантала в своей…

Я распахиваю глаза, сердце колотится в горле. Лица Алази и Нанука совсем близко, у обоих на лбу залегли тревожные морщины, взгляды полны страха. Я оглядываюсь: чувства постепенно возвращаются, но головная боль не отступает. Я прищуриваюсь и сажусь.

— Ч-что произошло?

— Это мы у тебя должны спросить! — отзывается Нанук. — Ты грохнулась в обморок, едва эти двое вышли из гостиной. Алази сгребла тебя на лету, как регбийный мяч, и уложила на диван. Вызвать врача?

Я прикладываю ладонь ко лбу — капли пота смачивают пальцы.

— Я в порядке, не нужно, — шепчу я едва слышно совсем неубедительным голосом.

— Без обид, но выглядишь ты как девица, из которой только что выпил всю кровь вампир, — парирует он.

Алази упирает руки в бока:

— Я говорила ей это еще в машине, но она и слушать не стала! Прежде чем уйти, ты покажешься врачу, возражения не принимаются.

Жар сжигает меня изнутри до такой степени, что кислород испаряется, затрудняя дыхание, но, похоже, это замечаю только я.

— Здесь не жарко?

— Нет, ты единственная, кто потеет так, будто сидит в турецкой бане. — Нанук протягивает мне стакан холодной воды. — Пойду наверх, позову врача. — Он уходит, скрываясь из виду.

Я осушаю стакан одним махом, но огонь разгорается внутри меня, и сердце бьется о грудную клетку, словно пытаясь вырваться из тела.

Я поднимаюсь на ноги и провожу ладонью по шее:

— Мне нужно глотнуть воздуха, — с трудом выдавливаю я на полувдохе.

Она кивает:

— Слушаюсь. Возьму куртки и выйду к тебе. — Она направляется к коридору.

Я иду самым коротким путем, открываю заднюю дверь гостиной, ведущую в сад, и отдаюсь во власть ледяного ветра. Холодный воздух сталкивается с пожаром, бушующим во мне. Меня тут же накрывает облегчением, и я наполняю легкие кислородом, сделав долгий вздох. Я глажу себя по щекам, температура спадает, оставляя после себя сотни мурашек.

— Что со мной такое?.. Серьезно, я не понимаю… — мурлычу я сама себе. — Что со мной происходит?

— Я не знаю. Ты мне объясни. — Женский голос, сладостный и неторопливый, доносится до моих ушей.

Но я не могу шевельнуться: острое лезвие касается основания моей шеи, парализуя меня. Ноты жасмина наполняют воздух вокруг, и тысячи мыслей наплывают одна на другую.

— К-кто ты такая?

— Ты меня не помнишь? Твою подругу Анну так легко забыть, Лавиния?

Глава 27

Я чувствую, что бы я ни сделал,

отец обречен ненавидеть это.

Нет способа для сына быть любимым отцом, который его не желал.

Не имеет значения, насколько сильно я пытаюсь угодить ему.

Он меня ненавидит.

— Дневник Эдоардо

Королевство Америка

Вирджиния

Я открываю ящик под раковиной, беру лак и брызгаю на пряди, которые отказываются лежать ровно. Провожу щеткой справа налево — сначала медленно, затем частыми, ритмичными движениями. Кожа на голове горит, но я не останавливаюсь. Смотрю на свое отражение в зеркале, и это напоминает мне стеклянную вазу, покрытую сетью трещин, но всё еще сохраняющую форму. Хватило бы лишь порыва ветра или легкого касания, чтобы она разлетелась в прах.

— Вирджиния.

Я поднимаю глаза. В зеркале я вижу Терезу, застывшую у дверного косяка. Я откладываю щетку и завязываю волосы в пучок на макушке. Как долго она стоит здесь и смотрит на меня? Золотая булавка у неё на груди — символ дворцового траура — отбрасывает яркий блеск, резко контрастирующий с печалью, иссушающей её лицо.

Она хмурится:

— Ты же делаешь себе больно…

— Я просто расчесывалась. Ты слышала стражника: по приказу Его Высочества я должна срочно явиться в его кабинет.

— Я слышала, но ты не должна сегодня работать. Ты не в том состоянии… И потом, ты забыла, что сказал врач?

— Нет, но я всё равно должна исполнять свои обязанности. — Я убираю лак на место и закрываю ящик.

— Вирджиния, ты не в порядке, — шепчет она с дрожью в голосе.

Я беру булавку со полки и вонзаю её в ткань формы на уровне ключицы:

— Я в порядке.

Тереза подходит и становится рядом со мной:

— Ты видела себя в зеркале? Ну давай, посмотри на себя.

Я перевожу взгляд на свое отражение: запавшие щеки, покрасневшие глаза и темные круги, которые не способен скрыть ни один консилер.

— Я не спала. — Я отворачиваюсь и делаю шаг к выходу, но она хватает меня за руку и останавливает.

— Ты нашла тело Габриэля, ты была последней, с кем он говорил, и вся твоя реакция с тех пор — лишь это глухое молчание. Ты не плакала и не обронила ни слова. Очевидно, что ты не в порядке!

— Я не могу останавливаться, Тереза. Если я остановлюсь, я начну думать, а если я начну думать… — Слова замирают у меня на губах, ком сжимает горло, и, прежде чем развалиться на куски у неё на глазах, я снимаю её ладонь со своей руки: — Король ждет меня, я не могу опаздывать.

Я прохожу мимо неё и покидаю комнату, не добавляя больше ни слова.

Выхожу из корпуса слуг, и с каждым шагом пустота в моей груди ширится, разрастаясь и удушая меня. Я пересекаюсь с другими служанками: золотые булавки блестят на их форме, но лишь сильнее подчеркивают лица, изнуренные горем, которому я не могу позволить себе уделить ни секунды. Пятеро стражников, зверски убитых… и королевство чтит их память золотыми булавками и речью, полной обещаний о мести. Спазм сжимает мой желудок. Я делаю вдох носом и выдыхаю ртом. Притворяйся, Вирджиния.

Главные ворота охраняются армейскими солдатами. Я достаю из кармана пропуск и предъявляю его.

Один из них кивает:

— Проходи.

Я киваю, вхожу и поднимаюсь по парадной лестнице, ведущей к покоям Короля. Коридоры кишат вооруженной до зубов королевской гвардией. Они контролируют каждый угол бдительными, цепкими взглядами. На них тоже приколоты золотые булавки у самого сердца. Никто при дворе не имеет права остановиться. Каждый должен идти вперед и демонстрировать преданность — совсем как пешки на шахматной доске. Я прохожу мимо молодого стражника: его взгляд устремлен в пустоту, но стоит мне опустить глаза, как я замечаю побелевшие костяшки, сжимающие рукоять пистолета. Притворяйся, Вирджиния.

Я обхожу его в тишине, подхожу к дверям кабинета. Личная охрана узнает меня и пропускает. Я стучу в дверь.

— Войдите. — Я узнаю голос королевского советника.

Я опускаю ручку и вхожу, закрывая за собой дверь. Эдоардо сидит за письменным столом, очки спущены на переносицу, и скрупулезно изучает карту, расстеленную перед ним. Советник стоит справа от него с блокнотом в руках и не моргнув глазом делает пометки. Я низко кланяюсь, затем отхожу в тень возле книжных стеллажей.

— Государь, мы усилили внутреннюю безопасность и заблокировали все входы во дворец. Чтобы подкрепить охрану границ, мы могли бы принять помощь от остальных королевств. Они готовы предоставить свои армии, особенно Королевство Европа. Они отказались уезжать: хотят оказать нам максимальную поддержку, и мне кажется, дочь правителей действительно прониклась к вам интересом после вчерашнего бала.

Девушка с кожей белой как молоко и длинными рыжими волосами вспыхивает в моей памяти быстрым кадром.

— Советник, подождите снаружи. Я хочу подумать в одиночестве.

— Слушаюсь, Ваше Высочество. — Он подчиняется, и звук его шагов заполняет тишину, пока он не закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине.

— У меня два вопроса, Вирджиния. — Резкий голос Эдоардо сминает любые тормоза, которые я пыталась наложить на свои эмоции. Он хочет допросить меня, спросить, что я делала на балу и почему нарушила его приказ. Он хочет отчитать меня, опираясь на свою абсолютную, непререкаемую власть.