— Второе марта.

Я сглатываю воду:

— Не думаю, что расслышала вас, Ваше Высочество.

— День, когда Дама двора привела тебя во дворец вместе с другими девушками на испытательный срок. Это было второе марта. — Его голос звучит на удивление тихо и спокойно, пока он бережно перебирает эти осколки прошлого.

— Второе марта, — хриплым, едва слышным шепотом повторяю я. — Я не помню точно, какое это было число… тогда царила такая неразбериха… Но почему… вы говорите мне об этом теперь?

— Что ты делала в тот день ровно в четверть первого дня?

Мне хочется ответить ему, что после недавних пыток током мои воспоминания изрядно пострадали, но я лишь с трудом сглатываю слюну и заставляю свой разум вернуться к первому дню во дворце, семь лет назад.

— Огромный, тяжелый как глыба вазон рухнул из окна верхнего этажа. Звук, с которым он разлетелся вдребезги на каменной мостовой, был настолько оглушительным, что во дворце подумали, будто взорвалась бомба.

Я недоуменно моргаю. Я совершенно не понимаю, к чему он клонит, но продолжаю молча слушать.

— Даже сам Король спустился из своих покоев, чтобы выяснить, что случилось, но никто из слуг не смог объяснить, как такое произошло. Вазон рухнул сам по себе, без посторонней помощи, и это казалось немыслимым. Король рвал и метал, требуя объяснений от всей дворцовой прислуги. Знаешь, он обожал этот вазон всей душой, ведь это была историческая реликвия замка. Слуги тех времен до сих пор помнят его ярость и скорбь в тот день, но лишь единицы знали, чем именно был занят Король за секунду до того, как его прервали. — Он умолкает, и я не решаюсь нарушить эту тишину. — Спроси меня, чем занимался Король в тот момент, Вирджиния.

Я послушно подчиняюсь:

— Чем он занимался?

— Он избивал меня кованой тростью, которую держал в шкафу, наказывая за неудачи Артура. Я всегда получал самые высокие баллы на уроках, но Артур в то время терпеть не мог учебу, и отец избивал меня, чтобы проучить его.

Я опускаю взгляд в пол:

— Мне жаль…

— О нет, тебе не должно быть жаль. Спроси лучше у меня, кто сбросил тот вазон в сад, спасая мою жизнь в тот самый миг, когда я уже готов был лишиться чувств от невыносимой боли.

Я крепче сжимаю стакан пальцами:

— Кто сбросил вазон, Ваше Высочество?

Он разворачивается ко мне, и его темные, непроницаемые глаза впиваются в меня, не оставляя ни единого шанса на спасение:

— Это была ты, Вирджиния.

Два года назад

Я потерялась.

Я запускаю руку в волосы и растерянно озираюсь по сторонам. Мое присутствие буквально оскверняет неподкупную роскошь этого дворца, не знающего голода, грязи и убогой нищеты внешних секторов. Я ступаю своими испачканными в болотной жиже башмаками по ковру, который кажется настолько чистым, что чувство вины заживо сжирает мою грудь.

— Просто грех топтать такую красоту, — тихо шепчу я себе под нос.

Оказавшись на развилке коридоров, я поднимаю голову, но эти бесконечные, одинаковые анфилады лишь сильнее сбивают меня с толку. Может, кухни находятся на цокольном этаже, или мне нужно подняться еще выше? Прекрасный способ вылететь отсюда в первый же день.

Свернув направо, я оказываюсь в огромном пустом зале размером в половину моего родного сектора. Моя челюсть буквально падает на пол. Я завороженно, не веря собственным глазам, впитываю великолепие каждой детали: от золоченых дверных ручек и колоссальных фарфоровых ваз, инкрустированных сверкающими самоцветами, до расписного потолка, где в обрамлении сияющих бриллиантов запечатлена сцена дуэли. В самом центре залы вытянулся длинный обеденный стол, накрытый на три персоны. Подхожу ближе и замечаю, что даже столовые приборы и хрустальные бокалы украшены драгоценной гравировкой.

— Должно быть, это обеденный зал для Короля и его сыновей, — шепчу я. — Безумие.

Такой исполинский зал используется лишь для приема пищи, в то время как во внешних секторах люди вынуждены есть и спать в одной крошечной, душной комнатушке. Внезапный порыв ветра с шумом распахивает створку окна. Я вздрагиваю, сердце уходит в пятки, и я спешу подойти, чтобы притворить её.

— Довольно! Прошу тебя, отец! Пощади…

Я замираю с поднятыми руками, хмурю брови и осторожно высовываюсь из окна. До моих ушей доносится глухой, частый стук сильных ударов, сопровождаемый истошными криками мальчика, молящего о пощаде.

— Ты обязан уяснить, что твои проступки всегда будут ложиться бременем на твоего брата! — доносится глубокий, тяжело дышащий мужской голос.

Кровь мгновенно леденеет в моих венах. Я сломя голову бросаюсь обратно в коридор, по которому только что шла, и судорожно хватаю за локоть гвардейца, собиравшегося спуститься по лестнице.

— Там… на нижнем этаже что-то происходит, — задыхаясь, лепечу я. Осознав, что повела себя слишком дерзко, я выпускаю его руку и пытаюсь восстановить дыхание.

Мужчина удивленно выгибает бровь:

— На нижнем этаже, говоришь? — Он лениво поглаживает бороду и пожимает плечами. — Ну и что с того?

Я растерянно моргаю:

— Быть может, я неясно выразилась. Из комнаты этажом ниже я отчетливо слышала крики о по…

— А-а, — кивает он с таким видом, будто я только что сообщила ему, что солнце желтого цвета. — Если ты хочешь выжить в этом дворце, девочка, советую тебе не совать нос в чужие дела и держать рот на замке.

С этими словами он спокойно продолжает свой путь вниз по лестнице, оставляя меня стоять в полном оцепенении.

— Но… — я беспомощно хватаю ртом воздух, не находя слов.

Он ведь знал. Он знал обо всем заранее. Но почему королевский гвардеец игнорирует крики о помощи? Почему ведет себя так, будто это в порядке вещей?

Я разворачиваюсь в противоположную сторону, намереваясь вернуться в залу, и замечаю еще одного постового, идущего по коридору. Этот кажется намного моложе, возможно, он согласится помочь.

— Прошу тебя, помоги мне! Там, внизу, избивают ребенка!

Он внимательно изучает меня с ног до головы:

— Ты ведь из тех девчонок на испытательном сроке, что прибыли сегодня? Почему ты не на кухне в этот час? Дама Анджелина не терпит опозданий.

Я отчаянно трясу головой:

— Да ты послушай меня наконец!

— Ну и характер, — посмеивается он, почесывая затылок. — Послушай, я ведь говорю это исключительно ради твоего блага.

— А я говорю тебе, что этажом ниже избивают ребенка! — чеканю я каждое слово, сердце колотится у самого горла.

Он хмурится:

— На нижнем этаже находятся лишь… — его взгляд на мгновение утыкается в паркет.

— Лишь? — требовательно переспрашиваю я.

— Личные покои Короля.

И удушливое, липкое предчувствие мгновенно заполняет мою душу.

— Но тогда… — шепчу я, не в силах облечь в слова ужасающую мысль, заполнившую голову.

— Как тебя зовут?

— Вирджиния, — отвечаю я на автомате.

— Я — Габриэль. И за время службы здесь я уяснил одну простую истину: если хочешь работать во дворец, о некоторых вещах лучше не спрашивать. Со временем ты тоже к этому привыкнешь, но если ты прямо сейчас не побежишь на кухню, Дама действительно тебя…

Он продолжает говорить, но его голос больше не достигает моего сознания. Мой взгляд намертво прикован к роскошной зале, а полные боли крики того мальчика буквально выжигают мне грудь, толкая на чистое безумие. Не думая о последствиях, я вбегаю обратно в обеденный зал, обеими руками обхватываю один из тяжеленных фарфоровых вазонов и тащу его к распахнутому окну.

— Эй, ты что творишь? Если тебя поймают, твою голову повесят на воротах парка! Эти вещи бесценны, к ним запрещено даже прикасаться! — испуганно шепчет гвардеец.

Он послушно следует за мной, держа руки наготове, чтобы подхватить меня, если я споткнусь.

— Открой створку шире, — требую я.

— Что ты задумала?

— Распахни окно!

Он отчаянно качает головой:

— Я не стану соучастником этого безумия, даже не проси. Я служу здесь всего год, я не собираюсь вылететь отсюда с долгом в десятки миллионов и…

Локтем я резко толкаю шпингалет, и створка приоткрывается, а налетевший порыв ветра услужливо распахивает её до упора. Сделав глубокий вдох, я подаюсь корпусом вперед.

— Эй, а ну отойди оттуда! — Габриэль хватает меня за плечо, пытаясь оттащить назад. — Это опасно, ты его сейчас уронишь!

— Именно этого я и добиваюсь.

И свободной рукой я без тени сомнений толкаю вазон вниз. Оглушительный, сокрушительный грохот раскатывается по всему дворцу.

Я отвожу взгляд и возвращаюсь в реальность, погружаясь в глухое молчание лазарета.

— Ты помнишь это, Вирджиния?

— Прошло действительно много времени, Сир. — Я ставлю стакан на тумбочку и при каждом движении кожей чувствую, как его взгляд буквально прожигает меня. Я продолжаю держать голову опущенной, боясь, что одним лишь мимолетным взором он заглянет мне в душу и вытащит оттуда всё, что пожелает.

— Да, действительно много времени. Но ты ни капли не изменилась, и знаешь почему?

Я качаю головой, не понимая, к чему он клонит и зачем устроил этот допрос в столь неподходящий момент. Возможно, Дама Ингрид уже успела ему что-то наплести…

— Потому что ты продолжаешь лгать, Вирджиния. — Его слова подтверждают мои худшие опасения, вонзаясь в меня острыми лезвиями.

Я прикусываю щеку изнутри:

— Я не лгала вам, Ваше Высочество.

— Ты делаешь это с самого первого дня, как переступила порог дворца, и продолжала лгать всякий раз, когда отец запирал меня в комнате, чтобы избить. Однажды ты даже включила пожарную тревогу, лишь бы прервать его и помочь мне. Никто при дворе и пальцем никогда не пошевелил, но ты… ты действовала втайне, прокручивая всё в тени и постоянно лгала. Точно так же, как делаешь это сейчас, — прячешься во мраке и поступаешь по-своему, со лживыми речами.

Я поднимаю глаза; его обвинительный тон заставляет меня нахмуриться:

— Что именно вы пытаетесь сказать, Ваше Высочество? — Я внимательно вглядываюсь в него, но не могу прочесть его истинное состояние. Он прячет свои чувства за настолько жесткой и непроницаемой маской, будто никогда и ничего не испытывает.

Эдоардо проводит языком по нижней губе и слегка приоткрывает рот:

— Ты — сплошной хаос, Вирджиния. И ты устраиваешь этот хаос в моей голове от начала и до конца. — В его темных зрачках на мгновение вспыхивает едва заметная, робкая искра, но он гасит её в мгновение ока. — Дама Ингрид дышит тебе в затылок. Если бы я не вмешался, она продолжала бы истязать тебя и не остановилась бы. И всё это лишь потому, что ты мне солгала.

Значит, это он спас меня. Резкая боль в висках заставляет меня поморщиться и нахмурить лоб. Дама Ингрид, должно быть, поделилась с ним своими подозрениями, и теперь он допрашивает меня, чтобы понять, насколько они обоснованны. Нет. Будь это так, он бы давно передал меня гвардейцам. Я выжидаю, пока боль утихнет, и устраиваюсь поудобнее в постели.

— Если бы ты просто сказала, что собираешься проникнуть в крыло Жрецов, я бы нашел способ провести тебя туда без лишних подозрений. Точно так же, как и с библиотекой.

Его слова отчасти развеивают мои сомнения, но я всё равно не могу успокоиться. Смотрю на него, затаив дыхание, словно в любую секунду он вновь может превратиться в Короля, изрыгающего смертные приговоры.

— Я не собираюсь причинять тебе вред. Ты снова смотришь на меня с этой ненавистью… Значит, ты действительно считаешь меня чудовищем. — Он натянуто кривит губы, и я клянусь, что никогда в жизни не видела столь безжизненной улыбки.

— Смотря, когда, — шепчу я, и это, пожалуй, первый честный ответ, который я нахожу в себе силы дать.

— Смотря, когда, — повторяет он.

Я неловко прочищаю горло:

— Что вам сказала Дама Ингрид?

— Что ты предашь меня. Что ты плетешь заговоры с врагом и лжешь.

Я крепко сжимаю простыню пальцами:

— И вы ей верите?

— Я верю, что ты лжешь, да. — Он поднимает лицо. — И верю, что порой ты до смерти боишься того, кем я стал. Но я абсолютно уверен, что ты никогда не сможешь меня предать, и мне не нужен детектор, чтобы знать это.

Я слегка расслабляю плечи, удушливый спазм в желудке ослабевает, но я не отвожу от него взгляда. Не в этот раз.

— Что такое? Хочешь сказать, я ошибаюсь, Вирджиния?

— Нет, всё так и есть, — тихо произношу я, и тяжелая плита на моей груди становится чуть легче. — Я не собираюсь предавать вас. Но я не намерена безвольно стоять в стороне и молча смотреть на то, как вы страдаете.

Он прищуривается:

— По-твоему, я так сильно страдаю?

— Куда сильнее, чем когда Король запирал вас в комнате. И точно так же, как тогда, я найду способ унять эту боль, которая не дает вам спать по ночам.

Уголки его губ приподнимаются, но он сдерживает улыбку, прикусив щеку изнутри:

— И как же ты собираешься это сделать?

— Я найду способ, — твердо заявляю я.

— А он существует, этот способ?

— Да. — Я киваю, всем сердцем молясь о том, чтобы Габриэль спрятал в надежное место ту тележку, которую я ему доверила. Иначе все муки, через которые я прошла, окажутся напрасными. — Я ищу его, — уточняю я.

Он упирается спиной в стену:

— Ты делаешь это потому, что испытываешь ко мне чувства?

Я удивленно хлопаю ресницами, уверенная, что ослышалась:

— Что?

— Было бы славно, если бы ты что-то ко мне испытывала. — Черты его лица едва заметно смягчаются, делая его почти неузнаваемым, и я ловлю себя на том, что безмолвно смотрю на него, приоткрыв рот.

— Что такое? Это невозможно?

— Я всего лишь простая служанка, а вы — Король могущественного Королевства Америка, Ваше Высочество, — шепчу я.

Он лишь пожимает плечами, а в его глазах загорается непривычный, почти озорной блеск. Я жадно ловлю и навечно запечатываю в своей памяти эту мимолетную версию Эдоардо, далекую на световые годы от того Короля, каким он является сегодня.