Он слегка дует на них, и сферы пламени растворяются, не издав ни звука, не оставив ни единой искры. Их цвет пробуждает в моей памяти что-то, что я не могу уловить. Красный, который я уже где-то видела… Но где… где я его видела? Я вздрагиваю.

— Рука Аласи, — шепчу я. — Значит, это ты тогда…

— Верно.

Я выгибаю бровь, и слова застревают у меня в горле.

— Это был я, — повторяет он. — Часть плана. Нужно было заставить тебя тренироваться и принять предложение. Другого пути не было.

Я сглатываю подступившую к горлу горечь — очередную ложь, которая окончательно обрывает тонкую нить доверия к ним. Я всматриваюсь в его глаза; он смотрит на меня абсолютно бесстрастно.

— Между нами есть связь, которая, к сожалению, вынуждает меня иметь с тобой дело.

— Да пошел ты нахуй, — срывается с моего горящего языка.

Он качает головой:

— Неверный ответ. Тебе следовало спросить: «Что еще за связь?».

Он что, развлекается? Я делаю глубокий вдох и выдох. Пальцы покалывает от желания швырнуть в него чем-нибудь, но я не могу пошевелить руками.

— Ну так просвети меня, — сиплю я.

— Ты — моя Невеста.

Я едва не подавляюсь собственной слюной. Перевожу взгляд на Нанука, но тот рассматривает напольную плитку с таким видом, будто это самое интересное, что есть в этой комнате. Элайджа прочищает горло:

— Артур имеет в виду, что вы связаны проклятием, о котором ты, должно быть, уже слышала.

«Наконец-то, Зло и его Невеста явились».

Слова короля Ванга эхом отдаются в ушах, и дурное предчувствие тугим узлом стягивает желудок.

— Ты — Невеста Зла, Ясмин, — продолжает Элайджа. — У тебя есть доступ к огню, и ты — его идеальное отражение.

— Это чистое безумие, и я хочу убраться отсюда к чертовой матери! — Я дергаю руками, металл врезается в запястья, раздирая кожу, но я не останавливаюсь. — Снимите с меня это дерьмо!

— Думаешь, мы прямо-таки горим желанием держать тебя так? — ледяной голос Артура перекрывает мой крик. — Если ты не сотрудничаешь, у нас нет выбора.

Дрожь пробегает по спине.

— Ты не сможешь держать меня взаперти вечно.

— О, прошу, попробуй бросить мне вызов. Ты понятия не имеешь, на что я способен, и до сих пор не осознаешь, в каком положении находишься.

Между нами повисает тяжелая тишина. В его глазах вспыхивает темная искра, от которой волоски на моих руках встают дыбом. Я не отвожу взгляда, вскидываю подбородок, позволяя ему увидеть всю обиду и ярость, полыхающие в моей груди. Лжец, психопат, маньяк.

Он вздыхает, поднимается на ноги и подходит ближе.

— Вижу, тебе нравится рисковать.

— Артур, нам нужно дать ей больше времени… — вмешивается Элайджа, но тот проходит мимо, даже не притормозив.

— Мы дадим его.

Он выдвигает ящик тумбочки, достает рулон упаковочного скотча и упирается коленом в матрас. Я пинаю его правой ногой в живот, но он перехватывает мою пятку. Бью его другой ногой, однако он даже не морщится. В секунду он зажимает обе мои ноги и придавливает их к матрасу. Теперь я полностью обездвижена.

— Элайджа, ноги, — приказывает он.

Я округляю глаза. Что они задумали? Я отчаянно бьюсь, но всё безрезультатно. Под его весом я не могу пошевелить ни единой мышцей.

Элайджа подходит ближе, связывает мои ноги веревкой и крепит ее к перекладине в ногах кровати.

— Отпустите меня! Отпустите! — кричу я из последних сил. У меня не остается другого оружия, кроме крика. Я набираю в легкие воздух и открываю рот, но ладонь Артура мгновенно затыкает мне губы.

— Мххх! Мхххх! — Я широко раскрываю глаза и яростно мотаю головой.

— Как я уже говорил, у тебя нет альтернативы, — произносит он невозмутимо, наклеивая мне на губы полосу скотча. — Но ты, кажется, не желаешь понимать, что мы не шутим. У нас нет времени на твои нелепые бунты. Ты это понимаешь? Или тебе станет понятнее, если до твоей головы дойдет: продолжишь в том же духе — и больше никогда не увидишь свою семью.

Я бледнею. Судорожно моргаю, пока на грудь давит невидимая бетонная плита. Перед глазами плывут лица Лоффи, Мари и Ханса. Слова Артура вонзаются в саму душу, парализуя меня. Серьезность его лица не оставляет сомнений — он не блефует. С влажными от подступающих слез глазами я ищу взгляд Элайджи. Отчаяние душит меня, слезы катятся по щекам. Элайджа приоткрывает рот:

— Артур, нам стоит помягче. Она все еще в шоке.

— Нет, — отрезает он, поднимаясь с кровати. Матрас распрямляется, освободившись от его веса. — Она должна понять.

— Но ей потребуется время… — на этот раз подает голос Нанук.

— Времени, которого у нас нет. Поймет и примет. — Он достает телефон… мой телефон. — Элайджа, отправь сообщение ее матери. Сделай вид, будто их обожаемая дочь делится впечатлениями от чудесного отпуска.

Я опускаю голову. Опустошенная, изнуренная, покрытая ноющими синяками. Никто из них мне не друг. Я тешила себя иллюзиями. Жизнь, которой я жила, оказалась фальшивкой, а теперь я лежу здесь — в наручниках, связанная и преданная.

Они выходят из комнаты, и я погружаюсь в тишину собственных беззвучных рыданий. Было ли хоть что-то из этого правдой, или меня с самого начала окружала лишь ложь?

Королевство Америка, внешние сектора

Эдоардо

Стайка детей роется в мусорных мешках, разбросанных по улице. В перепачканной грязью одежде, голыми руками они обгладывают кости в поисках остатков пищи, пихая друг друга ради куска заплесневелого хлеба. Я отворачиваюсь. Внешние сектора, давно клейменные голодом и нищетой, теперь расплачиваются за свой бунт.

Машина останавливается, водитель открывает дверцу:

— Прошу вас, Ваше Высочество.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Очередная демонстрация силы, необходимая для поддержания порядка. Всего один час. Я вытерплю и сделаю вид, что мне все равно. Открываю глаза. Справа и слева выстроились две шеренги солдат, застывших по стойке «смирно» и готовых отдать за меня жизнь. Я выхожу из машины в сопровождении двух гвардейцев, оберегающих каждый мой шаг. При моем приближении солдаты отдают честь, не теряя бдительности.

Я поднимаюсь по ступеням Арены. Гул толпы и ликующие вопли разносятся из каждого угла, а тяжелый запах пота всё сильнее въедается в воздух. Позади меня идет королевская свита вместе с Вирджинией.

«Но в чем виноват народ? Неужели только жители богатых секторов достойны защиты?»

Я не могу обернуться и увидеть выражение её лица, но готов поспорить, что её губы скорбно опущены от жалости и печали. Эмоции, которые я не имею права себе позволить.

— Его Высочество, Король Эдоардо! — гвардеец объявляет о моем прибытии, и над Ареной мгновенно воцаряется тишина.

Я ступаю на верхнюю площадку. Трибуны заполнены знатью и богачами из первых секторов. Они склоняют головы в знак почтения, а их изысканные наряды и драгоценности беззастенчиво кричат об их статусе. Я прохожу к возвышающемуся трону в почетной ложе — отсюда открывается лучший вид на схватку, которая развернется в грязевой яме.

— Ваше Высочество, мы вас заждались. — Верховный жрец приближается, волоча по полу подол своей белой тоги. — Это прекрасный способ принять извинения внешних секторов и вернуть в королевство мир и порядок.

— В таком случае, предлагаю начать.

Жрец кивает гвардейцу у ямы:

— Разумеется, Сир.

Звук трубы приковывает к себе внимание собравшихся. Я опираюсь локтем о подлокотник трона и перевожу взгляд на Жреца, который подходит к микрофону. На огромном черном экране, висящем слева, его лицо появляется крупным планом. Часть зрителей следит за ним взглядом, другие наводят дорогие бинокли, развлекаясь как дети.

Но я ищу лишь одно. Слегка поворачиваю голову и вижу её: Вирджиния стоит в паре метров позади меня, сжимая в руках бутылку вина.

— Мы собрались здесь после чудовищного акта бунта против нашего Короля и нашей системы, — разносится голос Жреца. — Веками королевская семья поддерживает мир и порядок, разделяя земли на сектора. Сплоченность, самоотверженность и верность — вот ценности, которые каждый гражданин обязан хранить и никогда не предавать. Если хоть один элемент мозаики бунтует, он ставит под удар годы упорного труда и жертв. Раскаявшиеся и удрученные жители внешних секторов сразятся друг с другом в рукопашных боях. Лишь самые достойные выживут и удостоятся чести получить королевское помилование. Любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти. Любой, кто сдастся, будет приговорен к смерти. Любой, кто воспротивится…

Её нижняя губа подрагивает, пока она смотрит на экран и слушает речь Жреца, предваряющую начало бойни. В её глазах вспыхивает негодование, она хмурится, и её пальцы сжимают бутылку так сильно, что белеют костяшки.

Я возвращаю взгляд к яме.

— Налей вина, — повышаю я голос.

Её шаги приближаются. Она возится с бутылкой и бокалом. Нежный ванильный аромат её волос смешивается со зловонием сточных вод, пропитавшим это место. Я вдыхаю, наполняя легкие нотами её духов.

— Мне весьма любопытно взглянуть… — Голос Верховного жреца разражается привычным высокомерием. — …как бьются эти оборванцы.

Гнусное веселье, блестящее в его глазах, вызывает у меня тошноту, но я заставляю себя улыбнуться.

— Прошу, Сир, — Вирджиния протягивает мне кубок с опущенной головой.

Уверен, она слышала слова Жреца, но она учится всё лучше скрывать свои чувства. Я беру бокал, и внезапный оглушительный рев разрезает воздух. Взгляд Вирджинии приковывается к экрану, на котором транслируют открытие ворот ямы. Едва заметная морщинка прорезает её лицо от напряжения, но она тут же возвращает себе бесстрастную маску.

— Останься здесь, возможно, я захочу еще, — приказываю я, и она молча кивает.

Пожалуй, стоило оставить её во дворце. Я постукиваю указательным пальцем по ободку бокала, наблюдая, как заполняется яма. Нет, это вызвало бы подозрения. Фаворитка обязана следовать за Королем повсюду. Без исключений.

Верховный жрец откашливается:

— Ваше Высочество, полагаю, пора начинать.

Я киваю, приподнимаю бокал и подношу его к губам. Впалые щеки, босые ноги и иссушенные голодом лица, растерянно озирающиеся по сторонам. Я делаю глоток вина под восторженный рев, взрывающий трибуны.

— Развлеките нас!

— Покажите, на что способны!

— Мы хотим крови!

Ужас выжигает их глаза, но они покорно бредут друг за другом, пока не заполняют яму. Жрец, объявивший начало боя, отступает в сторону вместе с шеренгой гвардейцев, чья задача — утаскивать тела тех, кто погибнет. Свист разрезает воздух, и над трибунами воцаряется тишина, но никто не двигается. Словно жалкие муравьи, не ведающие своей судьбы, они растерянно и потрясенно озираются. Богачи и знать из первых секторов разглядывают их с нездоровым вожделением.

— Ваше Высочество, подтолкнем их немного?

— Они знают правила, Верховный жрец. Нет необходимости, — я поворачиваюсь к нему.

Он поправляет очки на переносице, уголки его губ приподнимаются в самодовольной улыбке:

— Полезно освежить им память, иначе они никогда не воспримут вашу власть всерьез. Не станут уважать вас. Как и всегда, я прошу у вас полного доверия, Сир.

Его глаза следят за каждым моим движением, ловят каждую эмоцию и мельчайшую трещину в броне. Стервятник, готовый сожрать мою плоть при малейшем намеке на неуверенность. Я отвечаю слабым кивком. Жрец дает знак дежурному солдату; тот подходит ближе, выслушивает шепот на ухо и стремительно бросается к ступеням, ведущим к яме. Привычные цепи жадно сдавливают мне горло. Указательным пальцем я ослабляю галстук, а другой рукой подношу бокал к губам. Я позволяю терпкому вину облегчить мои мысли.

Камера крупным планом снимает Жреца, сжимающего микрофон обеими руками, пока позади него шеренга гвардейцев принимает боевую стойку.

— Любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти, — повторяет он.

Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.

Крики раздирают Арену, кровь разлетается во все стороны. Кровавая бойня мгновенно перерастает в хаос: толпа сбивается в кучу, пытаясь найти место подальше от снайперов. Камера фиксирует разбросанные по земле тела: пулевые отверстия во лбу, на щеках, шее и груди, разинутые рты и застывшие от ужаса лица. Гвардейцы вмешиваются, подбирают трупы и вытаскивают их из ямы.

Жрец нарушает тишину:

— Повторяем еще раз: любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти. Любой, кто сдастся, будет приговорен к смерти. Любой, кто воспротивится, будет приговорен к смерти.

Камера выхватывает уцелевших, перепачканных грязью и кошмаром. Они тупо смотрят на лужи крови, оставшиеся от их товарищей. Некоторые с трудом поднимаются на ноги — их бьет такая крупная дрожь, что они спотыкаются на ровном месте. Другие так и остаются лежать в параличе.

— Еще вина, Сир? — голос Вирджинии звучит как тихий, едва уловимый шепот.

Я киваю и пододвигаю бокал к ней. Пока она наполняет его, в её глазах сквозит абсолютная пустота — взгляд, которым она смотрит на знать, Жрецов, а теперь и на меня. Трибуны взрываются аплодисментами и криками; выжившие начинают драться друг с другом со слезами на глазах.

Я беру бокал.

— Скрывай это лучше. Твоя ненависть написана у тебя на лице.

Её костяшки пальцев белеют, но она лишь безмолвно склоняет голову. Тот, кто плохо её знает, никогда не уловит моменты, когда её самоконтроль дает трещину. И сейчас она борется изо всех сил, чтобы не выдать себя и удержать маску. Но её ведет всё сильнее. Глаза прикованы к экрану, губы напряжены, дыхание прерывистое. Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит она: мужчина хватает с земли камень и бросается на другого, нанося удар по затылку. Один раз, два, три, четыре… восемь… десять раз.

— Ох, я так и знала, что они дикари! Посмотри на них, дорогой, — щебечет дама в первых рядах, касаясь плеча сидящего рядом мужчины. Если мне не изменяет память, эти двое из второго сектора.