— Моя обязанность — прислуживать Его Высочеству, я не могу уйти.

— Стража заменит тебя. У меня приказ сопроводить тебя, прошу сюда. — Он властно вытягивает руку, не терпя никаких возражений. Я вздыхаю, понимая: откажись я, он потащит меня силой. Киваю и следую за ним, и с каждым шагом мысли запутываются в голове тугими узлами. Зачем отправлять за мной стражу? Тревога перехватывает дыхание, но я расслабляю губы и приоткрываю их ровно настолько, чтобы сделать глубокий вдох. Здесь при малейшем намеке на неуверенность тебя бросят в холодную и темную камеру по подозрению в государственной измене.

Запах гари щекочет мне ноздри. Я хмурюсь: неужели что-то горит? Но стражник впереди идет без тени сомнения, словно в происходящем нет ничего странного. Что-то сжигают, я уверена в этом. Вскоре я вижу своих товарищей, выстроившихся в ряд с низко опущенными головами — здесь собрались почти все служащие двора. Сбившись в углу сада, они неподвижно и беспомощно смотрят на огромное пламя перед собой. Но что…

Ингрид в окружении двух телохранителей бросает какие-то вещи в яростно полыхающий огонь. На её губах играет жуткая улыбка, темные волосы собраны в длинный хвост, а морщинки у глаз прорезаются глубже каждый раз, когда она поддается эмоциям.

— О, а вот и ты… — ликует она, едва завидев меня. — …я не хотела, чтобы ты пропустила эту прекрасную церемонию очищения.

Я приподнимаю бровь. Что здесь происходит? Перевожу взгляд на девушек, но ни одной из них не позволено поднять глаз.

— Ты, должно быть, в растерянности, подойди же ближе, давай, — говорит она быстрым взмахом руки. С явной неохотой я шагаю к огромному костру, и ком сжимает мне горло. Я замираю. Я узнаю эти туфли, платья, ожерелья, пижамы, кольца и даже книги. Мои губы приоткрываются, и слеза скатывается по щеке. Я узнаю каждую вещь, потому что всё это — личные вещи придворной дамы Анджелины. Единственные воспоминания, оставшиеся в этом дворце. Как она их нашла?

Они горят, теряя цвет и форму, горят и превращаются в груду темного, грязного пепла.

Почему эти вещи здесь? Я ведь спрятала всё в своей комнате, я защищала их… Я не понимаю. Кто ей их отдал?

— Поразительно, что можно обнаружить, если копнуть поглубже. Правда ведь, Вирджиния? — спрашивает она, но в этот раз я не могу притворяться, не могу скрывать свои чувства, не могу больше разыгрывать этот спектакль, который душит меня последние два года. Я поднимаю голову, даже не пытаясь утаить ярость, закипающую в моих венах.

Она кривит губы в улыбке и пожимает плечами:

— Вы вечно заставляете меня играть роль злодейки, ведете себя как капризные дети. Я так хотела, чтобы вы любили и уважали меня, но, судя по всему… вы были слишком привязаны к этой предательнице.

Сделав глубокий вдох, я сжимаю кулаки и прямо встречаю её взгляд:

— Анджелина, — отчетливо выговариваю я имя по буквам. Страх покидает мое тело, окончательно измотанное этим жестоким цирком, в котором я больше не желаю участвовать.

Ингрид брезгливо кривится:

— В наказание, моя дорогая, мне придется преподать тебе урок, который послужит примером и для твоих товарищей. — Вот чего она искала с самого начала: зацепку, крошечную деталь, хоть что-то, способное оправдать её желание сломить единственного человека при дворе, который не подчиняется ей слепо.

Она делает едва заметный кивок головой, и стражники подталкивают меня к ней, крепко перехватив за руки. Ингрид достает из кармана юбки черный хлыст-трость, разворачивает его и проводит пальцами по его острому наконечнику. Лезвие зловеще поблескивает под лучами солнца.

— Выше локтей.

Одним резким движением рукава моей блузки разрывают в клочья — так стремительно, что я даже не успеваю этого осознать. Я вздрагиваю, когда прохладу, ласкавшую обнаженную кожу, сменяет жгучая, невыносимая боль.

— Пусть это послужит предостережением: память о предателях Короны хранить запрещено. — Она с силой наносит удар по правому предплечью, и полосы мгновенно багровеют от крови. Затем она нацеливает трость точно в то место, где кожа уже лопнула, и наносит новый удар, заставляющий каждую клеточку моего тела вспыхнуть огнем. Я прикусываю язык, подавляя рвущийся наружу крик боли. Я не стану кричать, я не доставлю ей этого удовольствия.

— То, что ты фаворитка Короля, не означает, что тебе дозволено нарушать правила дворца. Ты обязана подчиняться моим приказам, я ясно выразилась?

— Госпожа, я думаю, Вирджиния все поняла… — дрожащий голос Терезы доносится до моих ушей едва различимым шепотом.

Ингрид качает головой:

— О нет, сомневаюсь. Поглядите только, сколько барахла она прятала под своей кроватью! — Она наклоняется, поднимает с земли дневник Анджелины и швыряет его в огонь. — Это неповиновение должно быть наказано самым примерным образом.

Я выдыхаю сквозь накатывающую дрожь, которая перерастает в слезы. Раскиданные по земле книги и руководства, которые Анджелина читала вечерами перед сном… на страницах все еще видны её пометки. Ингрид безразлично топчет их ногами, приближаясь ко мне, вновь заносит трость и бьет еще сильнее:

— О предателях не плачут, — шипит она.

Один, два, три, четыре… восемь, девять, десять.

Она останавливается, переводит дыхание и поправляет волосы. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Кровь струится вниз, образуя темный ручеек, пачкающий землю. Я заставляю себя держать глаза открытыми и не рухнуть на землю, умоляя о пощаде. На правой руке нет ни единого живого места, кожа горит так сильно, словно готова отслоиться от тела.

Придворная дама переносит трость к другой руке и заносит её в воздух; я покорно опускаю голову, готовясь принять новую череду разрывающих ударов.

— Ваше Высочество. — Тон Ингрид, прежде надменный и торжествующий, мгновенно становится покорным и тихим. Она опускает взгляд. — Что привело вас сюда?

Я приподнимаю лицо со слезами на глазах: Эдоардо в сопровождении личной охраны пристально смотрит на мою покрытую кровью руку и сжимает челюсти. На нем серая толстовка, волосы и лоб мокрые от пота.

Он переводит ледяной взгляд на Ингрид:

— Мне теперь нужно ваше разрешение, Дама? — Хладнокровно чеканит он каждое слово.

Позади меня дворцовые девушки и гвардия Ингрид застывают в глубоком, низком поклоне, не смея разогнуться.

— Мой Король, как могли бы вы просить разрешения на перемещение по собственному дворцу? Я лишь показывала прислуге, что происходит, когда нарушаются правила. Это личные вещи предательницы Анджелины Йиферд, — говорит она, указывая указательным пальцем вправо. — Я нашла их под матрасом вашей фаворитки, поэтому я подвергаю её заслуженному наказанию.

Шаги Эдоардо приближаются. Одним ударом ноги он швыряет все оставшиеся книги Анджелины прямо в полыхающее пламя. Я вздрагиваю, сердце замирает в груди. Огонь разгорается сильнее, и дым разносится по воздуху вместе со зловещим запахом горящей бумаги.

Нет…

Последние крупицы памяти о придворной даме Анджелине превращаются в прах за считанные мгновения. Кое-где в повисшей тишине слышатся едва уловимые всхлипы. Я поворачиваю голову: лица девушек искажены судорогой скорби. Скорбь и страх неистово бурлят внутри них, но они подавляют их, чтобы не оказаться обреченными на изгнание или казнь.

Я сжимаю ладони в кулаки и устремляю взгляд на Эдоардо. У нас нет тела, чтобы предать его земле, нам запрещено оплакивать её уход, у нас нет права даже произносить её имя, а теперь… теперь у нас не осталось абсолютно ничего, что напоминало бы о ней.

— Больше нет никаких причин продолжать это публичное судилище. Проблема решена. — Голос Эдоардо звучит спокойно и ровно, словно он только что не уничтожил собственными руками последние вещи женщины, которая его вырастила. Женщины, которая до самых последних минут своей жизни бесконечно верила ему и видела в нем хорошего человека.

— Ваше Высочество, простите меня. Я не думаю, что этого достаточно, девка должна понести суровое наказание.

— Эта девка — фаворитка Короля, а Король здесь я, — гремит Эдоардо. — И я приказываю немедленно прекратить это зрелище. Я достаточно ясно выразился или мне нужно повторить?

Ингрид покорно склоняет голову:

— Как пожелаете, Ваше Высочество.

— Никто не смеет отдавать приказы фаворитке без моего согласия. Наказывать её или поощрять — это моя и только моя забота. Я ясно выразился?

— Да, Ваше Высочество.

Эдоардо поворачивается ко мне, но в моей груди живет лишь глубокое отвращение к этому фальшивому героизму. Я выдерживаю его взгляд, задыхаясь от ярости, которая лишает меня сил. Мерзавец, проклятый мерзавец. Надеюсь, он чувствует всю ту ненависть, горечь и презрение, что полыхают во мне. Надеюсь, он слышит всхлипы девушек, распростертых у его ног и дрожащих от страха выказать хотя бы одну неуместную эмоцию. Надеюсь, всё это будет преследовать его совесть. Надеюсь, он почувствует это и захлебнется в собственной вине.

— У меня заседание совета, — объявляет он с полным безразличием.

И что с того? Я моргаю, и резкая вспышка боли заставляет мои губы исказиться в судорожной гримасе. Порезы горят так сильно, что я не могу даже пошевелить кистью.

Он приоткрывает губы и добавляет:

— Вирджиния, подготовь всё необходимое, мы не можем опаздывать.

С рукой, растерзанной кровоточащими ранами, и телом, бьющимся в ознобе, я, по его мнению, должна как ни в чем не бывало продолжать исполнять свою роль и беспрекословно прислуживать ему.

Чего еще я ожидала от существа, которое предало собственного брата и лишило жизни Лавинию?

Я поднимаюсь на ноги, без поклонов и политеса, пока слезы вот-вот готовы хлынуть из глаз.

— Как пожелаете. — Этот шепот едва скрывает ядовитую колкость. В полном оцепенении я переступаю порог главных дверей и поднимаюсь по лестнице, направляясь в покои Короля. Гвардейцы, которых я встречаю в коридоре, отводят глаза: никому во дворце не дозволено помогать девушке, наказанной Придворной дамой. Несмотря на струйки крови, стекающие из ран, и мое осунувшееся от муки лицо, никто не смеет остановиться. Этот дворец превратился в место, где любое проявление сострадания может быть расценено как скрытая измена. Какая мерзость.

Я застываю перед дверью. Мне хочется протянуть руку и толкнуть её, но я содрогаюсь от одной мысли о том, что придется пошевелить предплечьем. Вздыхаю, шевелю пальцами, и пульсирующая боль оказывается настолько острой, что я вынуждена стиснуть зубы.

— Ты в ужасном состоянии, давай зайдем. — Мужской голос за спиной застает меня врасплох. Ясс, придворный врач, крепко сжимает в руке белый саквояж и свободной рукой открывает дверь.

— Что ты здесь делаешь?

Дверь за моей спиной закрывается.

Он опускает саквояж на стол, привычным движением распахивает его и достает марлю, антисептик и иглу.

— Боюсь, придется наложить несколько швов. — Он бросает на меня беглый взгляд и поправляет очки на переносице. — И не смотри на меня так, Его Высочество приказал тебя осмотреть.

Эти нелепые слова гулким эхом отдаются в моей голове.

— Нет.

Он моргает:

— Что?

— Я отказываюсь от его приказов. Я сама позабочусь о себе, а теперь, если позволишь, у меня есть обязанности, которые я должна выполнить.

Он замирает, встречаясь со мной взглядом.

— Послушай, Вирджиния, я понимаю, что ты чувствуешь обиду из-за…

— Я сказала, что справлюсь сама. У меня есть хотя бы это право? — шиплю я, и моя нижняя губа начинает подрагивать.

Он опускает голову и кивает. Закрывает саквояж, оставляя часть медикаментов на столе.

— Используй их и, пожалуйста, не нагружай руку, иначе останутся уродливые шрамы.

Я ничего не отвечаю. Он молча выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. «Его Высочество приказал тебя осмотреть». Я гипнотизирую взглядом марлю и антисептик на столе, даже не думая приближаться к ним. Горькая усмешка кривит мои губы; я вонзаю ногти в ладони и поворачиваюсь к гардеробной.

Костюм для заседания совета висит слишком высоко. Проклятие. Я протягиваю левую руку и прикусываю язык, сдерживая крик. Любое движение лишь усиливает жжение от порезов, нанесенных Дамой Ингрид. Аккуратно снимаю костюм с вешалки, стараясь не испачкать его кровью, и раскладываю на кровати, но внезапный сильный приступ головокружения заставляет меня замереть. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Почти готово, нужно лишь продержаться еще немного. Дрожащей ладонью я прижимаю раненую правую руку к груди.

Дверь распахивается с оглушительным грохотом, и я вздрагиваю от испуга: в покои входят двое мужчин из личной охраны Короля, а за ними — Его Величество Эдоардо.

Его лицо застыло в ледяной, непроницаемой маске.

— Держите её. — Всего два слова, и его люди мгновенно окружают меня. Он хочет завершить работу Ингрид? Это и есть то самое наказание, о котором она говорила? Я пячусь назад, но один из гвардейцев хватает меня за плечо и бесцеремонно поднимает мою правую руку, заставляя меня застонать от боли. Эдоардо проходит мимо, приближается к столику, открывает антисептик и смачивает марлевые салфетки. Что он творит? Он разворачивается и прижимает их прямо к кровоточащим порезам.

Я судорожно вздрагиваю, жжение удваивается там, где марля касается лопнувшей кожи. Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Пытаюсь вырвать руку, но его люди лишают меня любой возможности двигаться.

— Я сказала, что сделаю всё сама, — чеканю я каждое слово, чувствуя, как язык горит от ярости.

— У фаворитки Короля не может быть ран на руках, которые мешают ей исполнять свои обязанности наилучшим образом. — Этот ровный, бесстрастный тон лишь подпитывает то омерзение, что я испытываю к нему. Эдоардо поворачивается к одному из гвардейцев: — Позови придворного врача, нужно наложить швы.

— Слушаюсь, Сир, — кивает стражник и спешно покидает комнату.

Что он о себе возомнил?

— Я сказала, что не хочу! — Мой голос срывается на крик, неистовый гнев переполняет меня и вырывается наружу. — Как мне еще повторить это вам, Ваша Светлость? Я не хочу, чтобы вы прикасались ко мне, не хочу видеть вас дольше необходимого, не хочу принимать вашу жалкую милость. Вы вызываете у меня тошноту!