И именно в тот момент, когда я уже готов заорать, раздаётся мелодия — ритмичный мотивчик, напоминающий заставку какого-нибудь телешоу из восьмидесятых.

— Какого хуя происходит? — выпаливает Хайдес, уже окончательно потерявший терпение.

Внезапно загорается свет. Прожектор бросает тёплый луч прямо на нас. От резкой перемены у меня режет глаза, и я с трудом держу их открытыми.

Музыка становится ещё громче; тем временем один за другим зажигаются остальные прожекторы, пока не освещают всё помещение.

Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации.

Передо мной экран, на котором красуется надпись: Прямо сейчас в эфире: игра «Пандора»!

Мы находимся на арене, в центре которой возвышается сцена с местами для участников — по крайней мере, я предполагаю, что это они, — окружённая камерами. По бокам трибуны забиты зрителями.

Мы что, в каком-то… телепавильоне?

Я делаю шаг вперёд, прищуриваясь. Здесь действительно люди? Они заплатили кому-то, чтобы те изображали публику?

Луч света бьёт мне прямо в лицо, и раздаются аплодисменты. Звучат они ненатурально — скорее как запись, которую включали в старых ситкомах. Подтверждение приходит, когда я наконец лучше разглядываю трибуны и понимаю, что там сидят манекены, наряженные под настоящих людей. Длинные светлые парики, короткие тёмные, шляпы, костюмы в полоску, свитеры, джинсовые куртки и платьица — каждая деталь продумана до мелочей.

Ведущий: Добро пожаловать в новый выпуск «Пандоры»! Каждый вечер в девять!

Голос мужской, не тот, что вёл нас сюда. Типичная певучая манера жизнерадостного телеведущего — чуть нагловатого и до безобразия довольного собой.

Ведущий: Поприветствуем наших участников бурными аплодисментами, пока они поднимаются на сцену и занимают свои места!

Нас окутывает новая волна фальшивых, до неприличия громких аплодисментов.

Мы переглядываемся. Хейвен выглядит одновременно заинтригованной и встревоженной, а у Тимоса, Хайдеса и Аполлона на лицах написано, что их уже окончательно заебали безумные выходки этой семейки.

Лично я балансирую где-то между «так, что вообще происходит?» и «блядь, а теперь-то что?».

Хейвен повторяет слова ведущего для Локи, чётко артикулируя, чтобы ему было проще читать по губам.

— Думаю, нам нужно подняться на сцену. Если не будем подыгрывать этому безумию, дальше никогда не пройдём, — бормочет Аполлон.

Аплодисменты упорно не смолкают. Они начинают стихать лишь тогда, когда мы наконец двигаемся к сцене, а фальшивая камера кружит вокруг нас, снимая каждый шаг.

И тут я его замечаю. Такой же манекен, как те, что сидят на трибунах, только этот стоит на сцене. В одной руке микрофон, в другой — планшет с бумагами. На нём элегантный голубой костюм, на голове — копна начёсанных чёрных волос. А вот лицо совершенно белое: ни глаз, ни носа, ни рта.

Ведущий: А вот наконец и они! Гермес Лайвли, Локи Блэкфорд, Хейвен Коэн, Хайдес Лайвли, Тимос Лиакос и Аполлон Лайвли!

Аплодисменты вспыхивают снова, теперь под вторую бодрую ритмичную заставку. Прожекторы на конструкциях над нашими головами следуют за нами, устраивая пляску света и красок, от которой меня начинает мутить.

На сцене шесть игровых мест — высоких прозрачных стоек. Пять стоят рядом, в один ряд, а шестая — напротив всех остальных. Разделение очень уж красноречивое и, если начистоту, ни хрена не обнадёживающее. Я уже знаю, что шестая предназначена мне.

Я буду играть один.

Против всех.

Когда одинокая шестая стойка загорается красным, ведущий объявляет:

Ведущий: Занимай своё место, Гермес!

Я молча встаю за стойку.

Ведущий приглашает Хейвен и остальных занять свои места. Слева направо: Хайдес, Аполлон, Тимос, Локи и Хейвен. В их лицах отражаются те же страхи, что и у меня. Я понимаю это по тому, как мы то и дело смотрим друг на друга, опасаясь, что вот-вот что-нибудь произойдёт, и одновременно изучаем пространство вокруг, ожидая внезапной атаки.

Ведущий: В руках Гермеса — судьба всей игры и жизни остальных участников.

Прекрасно. Именно об этом я всегда и мечтал.

Вся студия погружается во тьму, а затем несколько потолочных прожекторов направляют на сцену шесть лучей — по одному на каждого из нас. Публики больше не видно, но записанные звуковые эффекты создают впечатление, будто вокруг сидят настоящие люди, которые шепчутся и переговариваются между собой.

Ведущий: Всё, что тебе нужно сделать, Гермес, — выбрать.

Шум слева заставляет меня резко обернуться. В полу открывается прямоугольный проём. Начинает играть новая мелодия — теперь уже куда менее весёлая, с глубокими басами, нагнетающими напряжение. Из-под сцены поднимается чёрная матовая стойка, на которой расставлены двенадцать сосудов из сатинированного металла золотого цвета, на вид шероховатых. На каждом вроде бы есть какой-то узор, но больше ничто не отличает их друг от друга. Они стоят в два ряда по шесть.

Публика издаёт изумлённое «о-о-о!».

Я даже не успеваю подумать — ноги сами несут меня к стойке. Аполлон и Тимос окликают меня, встревоженные, но я не слушаю. Они нас не убьют, пока сначала не помучают этой игрой.

Ведущий продолжает:

Ведущий: В каждом из этих сосудов скрывается приз, и далеко не всегда приятный. В шести из них находится штраф.

Рассматривая золотые сосуды один за другим, я понимаю, что узоры на них действительно разные. Один усеян выпуклыми точками, которых я осторожно касаюсь кончиками пальцев. Другой покрыт множеством треугольников, следующий — линиями, ещё один — маленькими пирамидами, другой — кругами, ещё один — пунктиром. Потом идёт сосуд с рядами «X», сосуд с выгравированными пятиугольниками, ещё один — с множеством шестиугольников. Последние три покрыты узорами из прямоугольников, ромбов и цилиндров.

Они что-нибудь означают? Или это совершенно случайный декор?

Ведущий: На экране перед тобой, Гермес, ты увидишь список всех призов, случайным образом спрятанных в сосудах. Твоя задача — вручить каждому участнику по сосуду Пандоры и надеяться, что его содержимое не окажется смертным приговором.

Все мышцы в моём теле каменеют, и только голос Тимоса заставляет меня очнуться.

Он и остальные повернулись к огромному экрану под потолком, где мигают две колонки по шесть строк с содержимым сосудов.

На сосудах с бонусом написано: В безопасности, может продолжить игру.

А затем идут штрафы, которых нужно избежать:

Смертный приговор: будет убит человеком, не участвующим в игре.

Смертный приговор: должен убить себя сам.

Смертный приговор: его должен убить участник справа.

Смертный приговор: его должен убить участник слева.

Смертный приговор: его должен убить Гермес.

Смертный приговор: должен сам выбрать, кто из участников его убьёт.

Ведущий: Так что выбирай хорошенько, Гермес! Ты ведь не знаешь, какую судьбу даришь своим любимым!

Раздаётся очередная запись зрительского смеха.

Ведущий: У тебя десять минут, чтобы выбрать сосуды и раздать их. Если не успеешь, казнят вас всех. Включая тебя.

Единственным ответом на эти слова становится хоровое «о-о-о!» с трибун.

Я встречаюсь взглядом с серыми глазами Хайдеса. На его лице застыл ужас, а у меня не находится сил даже открыть рот.

Я продолжаю читать слова на экране, пока они не перестают что-либо значить и не рассыпаются на отдельные буквы. Те кружатся по плоскому экрану, теряя очертания. Растворяются.

И больше не имеют никакого смысла.

Внезапно я начинаю смеяться. Смех идёт из самой груди, становится всё выше и эхом разносится по притихшему залу вокруг меня. Я смеюсь так сильно, что на глазах выступают слёзы, но даже когда вытираю их, всё равно не могу остановиться.

— Он свихнулся, — бормочет Хайдес.

— Я бы дал ему ещё минуты две на истерический смех, а потом влепил пощёчину и заставил сосредоточиться, — ворчит Тимос.

Я машу руками в их сторону и пытаюсь отдышаться. Потом склоняю голову набок и принимаюсь искать камеры по углам зала.

— Ты где, дедуля? Смотришь на меня?

В ответ — ничего, только раздражающий фальшивый гул публики.

— Ну же, выходи и скажи, что это шутка, — настаиваю я.

Потому что это ведь шутка, правда? Не может же это быть той самой игрой, которую нам нужно пройти. Просто не может быть, чтобы мы застряли в этом грёбаном огромном месте под землёй, вдали от всех, пока не закончим игру, которую совершенно очевидно невозможно выиграть.

Никто не может до нас добраться, и никто из нас не может сбежать.

Мне нужно раздать эти дурацкие золотые сосуды членам своей семьи и парню, в которого я влюблён, и надеяться, что внутри не окажется смертного приговора.

Особенно такого смертного приговора, по которому убить этого человека должен буду я сам.

Как я могу раздать пяти людям пять из шести сосудов, в которых спрятано спасение?

Здесь наверняка есть какая-то логика, но как мне её понять? Я и не ждал простой игры, я не настолько наивен, но и такой бойни, отданной на волю случая, тоже не ожидал.

Вот почему на входе стояли всего двое охранников. Вот почему попасть сюда оказалось относительно легко. Вот откуда взялись мои сомнения.

В этой семье, даже когда побеждаешь, ты всё равно безвозвратно проиграл.

А у меня в руках судьбы Хейвен, Хайдеса, Аполлона, Тимоса и Локи. Каждая ошибка — ещё одна жизнь, которая ляжет на меня тяжким грузом. Снова. Мне снова придётся стать убийцей.

Почему мой сценарий пуст? Почему в нём нет подсказок, маленьких пометок, намёков, советов? Каждому актёру нужна своя инструкция, кто-то должен направлять его, чтобы он смог сыграть свою роль.

А меня целиком и полностью бросили на произвол импровизации.

Может, лучше вообще ничего не выбирать; тогда я умру вместе с ними и хотя бы не буду мучиться чувством вины. Но действительно ли оно того стоит? Может, люди не зря говорят, что нужно хотя бы попытаться, несмотря ни на что.

Ведущий: Десять минут начинаются прямо сейчас!

На экране передо мной, ровно между колонками с призами, появляется обратный отсчёт.

Ведущий продолжает:

Ведущий: Ну же, Гермес, почему бы тебе не начать продумывать стратегию? В худшем случае кто-нибудь из них умрёт. А если смертный приговор достанется Локи… что ж, тебе ведь не привыкать убивать тех, кого любишь, правда?

Вот это больно.

Настолько больно, что даже Хайдес и остальные смотрят на меня с мучительной жалостью.

Настолько больно, будто меня только что резко ударили по горлу, перехватив дыхание и лишив воздуха. Я судорожно хватаю ртом воздух, пока две ладони не обхватывают моё лицо и не заставляют посмотреть в светлые глаза.

Локи.

— Дыши, — шепчет он.

Но мне не хватает воздуха. Настолько, что голова начинает кружиться, а ноги вот-вот подкосятся.

— Дыши, пожалуйста, — добавляет он. — Мы с тобой. Ты не один.

Хочется сказать ему, что проблема как раз в обратном. На самом деле я хотел бы быть один. Хотел бы, чтобы их здесь со мной не было, чтобы мне не приходилось играть с судьбой и их жизнями.

Тимос встаёт рядом с Локи и просит его дать мне немного места.

— Меня учили действовать в таких ситуациях. Дай мне минуту.

Его лицо заполняет всё моё поле зрения. Он не выглядит обеспокоенным или потрясённым — наоборот, отстранённый, серьёзный, почти спокойный.

— Гермес, ты меня слышишь?

Я киваю.

— Медленно вдохни носом. Четыре секунды.

Заметив, что я ничего не делаю, он повторяет, и я подчиняюсь.

— Теперь задержи дыхание ещё на четыре.

Один. Два. Три. Четыре. Это несложно. Вот это я могу, да. Хоть что-то у меня получается.

— А теперь медленно выдыхай ртом. Шесть секунд.

Когда я заканчиваю, Тимос усаживает меня на пол. Соприкосновение с чем-то твёрдым приносит неожиданное облегчение; напоминает, что вокруг меня существует реальность, что я не умираю, что моё тело всё ещё здесь и кислорода мне хватит.

Мы повторяем всё снова и снова, пока дыхание не становится ровнее.

— Тимми, я не могу…

Я даже не успеваю договорить. Разражаюсь рыданиями, которые при других обстоятельствах счёл бы унизительными и изо всех сил попытался подавить. Но сейчас мне нужно отпустить себя и выплеснуть всю боль, которая отравляет меня изнутри.

Я плачу как ребёнок и без конца повторяю:

— Как мне вас спасти?

Он просто смотрит на меня. Как и Локи, стоящий рядом. Я знаю, что остальные тоже смотрят — все молча.

— Герм, — зовёт Тим.

Он опускается на колено, чтобы оказаться со мной на одном уровне, обхватывает меня за шею по-братски и слегка встряхивает.

— Если ты не будешь играть, умрёшь вместе с нами. Ты должен попытаться. Понял меня?

Он проверяет обратный отсчёт. Уже прошло две минуты.

— Ты должен попытаться и дать каждому из нас по одному из этих грёбаных сосудов, — продолжает он. — Никто не станет винить тебя за результат.

— Ещё как станет! Я не могу…

— На поверхности каждого разные математические символы, — перебивает он, переводя разговор в более рациональное и менее эмоциональное русло. — Но Ареса здесь с нами нет, и посоветоваться с ним мы не можем.

Его глаза говорят всё.

Кто бы за нами ни следил, он не должен узнать, что наши наушники соединены с остальными членами семьи. Тимос косвенно предупреждает меня даже не пытаться связаться с Аресом.

Я киваю, показывая, что понял послание.

Думаю, сейчас мы все думаем об одном и том же, но никто не произносит этого вслух, потому что нас слушают, а наше преимущество перед Ураном заключается в информации, которую тот всё ещё считает тайной.

Числа. Десять. Татуировки.

Эту игру наверняка придумал Арес. Мы были уверены, что он придумал только код Пандоры — тот, что вытатуирован у нас на коже, — но это предположение явно оказалось слишком простым и банальным. Должно было быть что-то ещё, это очевидно, просто мы не могли представить, что оно примет настолько жестокую форму.