Я нажимаю клавиши инструмента, узнавая каждую извлекаемую ноту, но не понимаю, известная ли это мелодия или она сочиняет её прямо сейчас.

Я знаю немало классической музыки, и всё же эта соната мне совершенно незнакома.

Знаю только одно: мне нравится, как Лав играет через меня.

Будто так ей немного меньше больно.

Будто я могу стать её щитом от мира, защитой от боли, от всего, что причиняет ей страдания и мучает её.

Я наклоняюсь к ней и касаюсь губами мочки её уха, на несколько секунд замирая.

— Не знаю, что это, но звучит потрясающе.

— Тебе нравится?

— Paíxe gia ména, Agápi. — Сыграй для меня, Лав.

Провожу губами по её уху, затем спускаюсь к тёплой, благоухающей шее. Осторожно прижимаюсь к коже губами и целую её, пока она не издаёт тихий стон, пока не запрокидывает голову и не закрывает глаза.

Лав отпускает мою руку.

И начинает играть сама.

Её тонкие смуглые пальцы летают по клавишам так легко, что кажутся почти невесомыми.

Лав играет с закрытыми глазами, пока я покрываю поцелуями её кожу.

С каждым прикосновением моих губ к её шее в движениях её пальцев словно становится всё больше страсти.

Она произносит моё имя.

Нежно.

Почти благоговейно.

Произносит его так, словно поёт, словно моё имя — слова песни, которую она исполняет руками.

Она невероятно талантлива.

Она потрясающая.

Она прекрасна.

Самое прекрасное, что когда-либо видели мои глаза.

Самая красивая женщина на свете играет для меня и произносит моё имя, пока я целую её шею.

Она не ошибается ни в одной ноте.

Мелодия течёт плавно, безупречно, словно она никогда и не прекращала играть.

Это у неё в крови.

Этого у неё не отнять.

— Eísai polý kalí, — шепчу я у изгиба её шеи. — Ты невероятно хорошо играешь.

Она улыбается, всё ещё запрокинув голову и прикрыв глаза, и одними губами произносит: «Спасибо».

В тот миг, когда её пальцы замирают и я понимаю, что она закончила, я тоже останавливаюсь.

Лав жадно хватает ртом воздух, её грудь неровно поднимается и опускается. Я пытаюсь скрыть собственные эмоции, хотя боюсь, что это бесполезно: щёки горят. Наверное, я раскраснелся как ребёнок.

Без всякого предупреждения Лав набрасывается на меня.

Одним плавным движением она усаживается ко мне на колени и обвивает руками мою шею. В мгновение ока её губы с силой обрушиваются на мои в таком яростном поцелуе, что у меня перехватывает дыхание.

Она размыкает мои губы, проникая языком, и прижимается бёдрами к моему возбуждённому телу, медленно и ритмично двигаясь. Мне не хватает воздуха, нужно отстраниться, но я не решаюсь оттолкнуть её, не решаюсь протестовать или даже пошевелиться.

Я выдержу.

Столько, сколько ей будет нужно.

Через несколько секунд Лав прерывает поцелуй и тяжело дышит у самых моих губ, не открывая глаз. Наше дыхание смешивается, мы оба пытаемся отдышаться.

— Я убью любого, кто хотя бы попытается к тебе прикоснуться, — шепчет она. — Никто больше никогда не причинит тебе вреда. Никто даже не посмеет произнести твоё имя, чтобы оскорбить тебя.

Я улыбаюсь, растроганный.

Я знаю, что она способна на это.

Обхватываю её за ягодицы, притягивая ещё ближе, и целую в кончик носа.

— Я уже говорил тебе, что ты невероятно привлекательна, когда включаешь защитницу?

— Нет. Только когда я угрожала тебя пристрелить.

Прикладываю ладонь к сердцу, изображая приступ.

— Ох, вот это действительно было возбуждающе.

Она тихонько смеётся, а потом целует меня в кончик носа, повторяя мой недавний жест.

— Мы выберемся отсюда живыми, Аполлон. Мы справимся. Но ты не должен изображать из себя привычного мученика, который приносит себя в жертву, ясно? Ты должен сотрудничать.

— Не могу тебе этого обещать.

В её глазах вспыхивает новое чувство, и это совершенно точно не любовь и не страсть.

— Нет-нет-нет, эй, — одёргиваю её я. — Давай вернёмся к тому моменту, когда в твоих глазах было только желание меня трахнуть, пожалуйста.

Её рука обхватывает мою шею у основания. Она не причиняет мне боли, но сжимает достаточно сильно, чтобы заставить замолчать.

— Если ты умрёшь, Аполлон Лайвли… если ты только посмеешь умереть… — Голос у неё дрожит. — Я верну тебя к жизни и, мать твою, убью ещё раз. Ты меня понял?

Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Какая же ты защитница, агент Лиакос. Я от тебя с ума схожу.

Она собирается ответить, вероятно решив, что я не воспринимаю её всерьёз.

Она всё ещё настроена воинственно, а мне нужно её отвлечь.

Потому что да, я могу довериться ей и Тиму, но не могу поклясться, что, если мне придётся выбирать между собственной жизнью и жизнью Хадеса или кого-то из моих братьев, я выберу себя.

Прежде чем она успевает возразить, я впиваюсь в её губы яростным поцелуем.

Её тело постепенно перестаёт быть напряжённым, пока наконец не расслабляется под моими прикосновениями.

И тогда я понимаю, что добился своего.

Глава 57. СЛУШАТЬ ТИШИНУ

Гермес — бог хитрости, красноречия и изобретательности. Каждое его действие рождается в разуме, поэтому он связан с логикой, рациональным мышлением, расчётами и математикой.

Гермес

В доме будто ничего не изменилось, и всё же царящая здесь тишина кажется неестественной и мрачной.

Я всё ещё слишком ошеломлён, чтобы найти в себе силы говорить о том, что только что произошло, и об ультиматуме, который нам поставили. Я даже не осознаю, куда иду, пока моя рука инстинктивно не смыкается на ручке двери в комнату Афродиты.

По телу пробегает дрожь.

Я боюсь, что вот-вот начнётся паническая атака — одна из тех, из-за которых я просыпался по ночам или которые накрывали меня всякий раз, когда я находил какую-нибудь вещь, принадлежавшую моей близняшке…

Но ничего не происходит.

Я чувствую, как мышцы постепенно расслабляются, а лёгкие наполняются достаточным количеством воздуха.

Я не хватаю его ртом.

Не задыхаюсь.

Всё ещё больно, но я могу дышать.

И поэтому решаю войти в её комнату.

Впервые после её смерти.

Здесь всё осталось таким, каким она оставила. Её запах до сих пор витает в воздухе, в каждом уголке. Или, возможно, это мой мозг заставляет меня его чувствовать.

На тумбочке всё ещё лежат её книги — те, которые она читала.

На письменном столе всё ещё лежат схемы, по которым она планировала перевод на другой курс в Йеле.

Одна створка шкафа всё ещё приоткрыта, и сквозь щель виднеется ткань кремово-жёлтого платья.

У кровати всё ещё стоят её зимние тапочки — огромные, пушистые, белые. Один немного сдвинут и стоит криво.

Я подхожу к квадратному шкафчику из красного дерева возле книжного стеллажа. Именно здесь она всегда держала какие-нибудь снеки и бутылки пива для летних вечеров, которые мы все вместе проводили на террасе.

Открываю дверцу и нахожу внутри только три чайные ложки и всё ещё запечатанную банку малинового варенья.

Не раздумывая, беру её и сажусь на кровать лицом к стеклянной двери, ведущей на террасу.

Выдыхаю.

И снова ловлю себя на улыбке.

Она повсюду.

В каждой вещи.

И постепенно это начинает причинять меньше боли.

Постепенно становится утешением.

Она больше не отсутствие, а присутствие, которое остаётся несмотря ни на что.

Отсутствие будущего не стирает прошлого.

Это просто тяжесть, которую нужно носить в сердце. С которой нужно научиться жить.

Которую нужно принять.

Я торопливо стираю одинокую слезу и открываю банку. Зачерпываю немного варенья ложкой.

Пока ем, разглядываю комнату.

Улыбаюсь, вспоминая моменты, которые она хранит. Особенно потому, что здесь полно вещей, которые любила моя сестра.

Находясь здесь, я могу притвориться, что она всё ещё со мной.

Я успеваю съесть уже несколько ложек варенья, когда замечаю висящий на стене плакат в рамке. Единственный во всей комнате, но до сих пор он почему-то ускользал от моего внимания.

На голубом фоне передо мной напечатана фраза:

Женщины творят множество чудес.

Женщины творят множество чудес.

Я снова улыбаюсь самому себе, потому что ничего правдивее и быть не может.

Женщины и есть настоящее чудо — достойная компенсация за катастрофу под названием «существование мужчин».

Со вздохом запускаю пальцы в кудри, зачёсывая их назад, и проверяю телефон.

Обратный отсчёт, появившийся в приложении Pandora, показывает, что до окончания перемирия и начала игр осталось двадцать два часа.

Что я хочу сделать за эти последние двадцать два часа?

В нормальной ситуации я бы без колебаний ответил: «трахаться».

Но на самом деле сейчас я хочу побыть с семьёй.

Только заставить всех остальных я не могу.

Лицо Локи то и дело всплывает в моих мыслях.

Появляется — я теряю концентрацию — прогоняю его.

Он возвращается, ещё настойчивее.

Я снова его выталкиваю.

Но проходит всего несколько секунд, и он появляется опять.

Чёртово проклятие, а не парень.

Я встаю с кровати Афродиты и выхожу из комнаты.

Я знаю, что Локи живёт на том же этаже: видел, как он заходил в дверь напротив моей. Туда я и направляюсь.

Вот только на полпути он сам выходит из комнаты.

На нём облегающая белая водолазка и чёрные брюки, а мокрые волосы капают водой на лицо.

Оказавшись друг напротив друга, мы оба замираем.

Я показываю руками:

Привет.

Он улыбается, слегка краснея.

— Привет, — произносит своим голосом.

— Куда идёшь? — спрашиваю я.

Локи чешет затылок и щурится.

— Эм… никуда. Решил ноги размять, знаешь. А ты?

Не могу же я сказать, что шёл к нему.

— Я тоже. Да. Тоже.

Локи кивает, но мой ответ явно его не убеждает. Он указывает куда-то мне за спину.

— Тогда я… продолжу разминать ноги.

Я указываю ему за спину.

— И я. Продолжу.

Мы оба отступаем в стороны, собираясь разойтись в противоположных направлениях.

Руки у меня дрожат так сильно, что приходится засунуть их в карманы брюк и глубоко вдохнуть, чтобы сохранить спокойствие.

Нужно представить ту жалкую крошку достоинства, которая у меня ещё осталась, и бережно её сохранить.

Нужно…

Да пошло оно всё.

Я никогда не был человеком, который молчит о том, что думает, даже если из-за этого придётся выставить себя полным идиотом.

Резко оборачиваюсь — и обнаруживаю, что Локи тоже остановился и смотрит на меня.

— Я соврал, — признаюсь.

— Я тоже.

— Я шёл к тебе, — добавляю.

— Я тоже.

Прикусываю щёку изнутри, чтобы не улыбнуться, и иду к нему.

Подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать его запах и разглядеть капельки воды, стекающие по его смуглой коже.

Локи прислоняется к стене и складывает руки на груди.

— Ты в порядке?

— Эмоционально? Нет.

— А физически?

— Тоже нет. Хочу тебя поцеловать.

Мне удаётся его рассмешить.

Его губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд ровных зубов. Смех тихий, низкий, но впервые он позволяет себе так свободно смеяться собственным голосом рядом со мной.

Поэтому я остаюсь стоять с открытым ртом, совершенно обездвиженный и застигнутый врасплох.

— Значит, твой дед хочет нашей смерти, — продолжает он.

— Красивый драматичный финал. Все такое любят, разве нет?

Он вздыхает, затем достаёт синтезатор речи и печатает:

«Если он действительно решит нас убить, я попрошу его сначала убить меня. Тогда у тебя будет хотя бы на несколько секунд больше жизни, а мне не придётся видеть, как умираешь ты».

По телу проходит долгий ледяной озноб.

Не только из-за катастрофической картины, мгновенно возникшей у меня в голове, но и из-за слов, которые он решил мне сказать.

Причём с таким спокойствием, на какое мало кто был бы способен.

— Ты мог спастись, — с трудом произношу я, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. — Ты мог создать приложение и уйти. Сейчас ты всё ещё был бы в Йеле, а Уран не хотел бы отомстить тебе за предательство.

— Я знаю.

— Тогда какого чёрта ты совершил такую огромную глупость и перешёл на нашу сторону? Зачем стал нам помогать?

Локи колеблется.

Отводит взгляд, но снова и снова возвращается ко мне глазами, словно не способен долго выдерживать расстояние между нами.

— Потому что я хотел.

Ответ сухой.

Безэмоциональный.

Неудовлетворительный.

И он меня бесит.

— Почему ты это сделал, Локи?

Он опускает голову.

Я прижимаю ладонь к его груди и толкаю назад, пока он не оказывается зажат у стены. Затем хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Синтезатор речи выскальзывает у него из руки и с грохотом падает на пол.

— Я должен был это сделать.

— Смени ответ. Этот мне не нравится, — шиплю я.

Что-то в нём меняется. Мимолётное выражение лица, которое не ускользает от меня и словно обещает: сейчас я услышу именно те слова, которых ждал.

— Потому что я не могу держаться от тебя подальше. — Он делает вдох. — Потому что рисковать жизнью здесь, рядом с тобой, лучше, чем находиться на другом континенте и не знать, что с тобой происходит.

Он тяжело дышит и проглатывает несколько слов.

— Достаточно, Гермес?

Я не могу говорить.

Не могу пошевелиться.

— Я и сейчас не хочу быть вдали от тебя. У нас остались последние часы свободы, и я хочу провести их с тобой, — шепчет он, спотыкаясь о собственные слова, произнося их невнятно. — Можешь притвориться, что ты тоже этого хочешь?

Мне не нужно притворяться, идиот, кричу я мысленно.

Но по тому, как он на меня смотрит, совершенно ясно: он убеждён, что я всё ещё играю.

Зачем притворяться, если всё, что я чувствую, — настоящее?

Настоящее так, как никогда прежде в моей жизни.

От отчаяния у меня вырывается усталый смешок, и я провожу ладонями по лицу.